Star Views + Comments Previous Next Search Wonderzine

Жизнь«Говорили, что мы пилим гранты на тусовки»:
Как мы запустили «Фемдачу»

«Говорили, что мы пилим гранты на тусовки»: 
Как мы запустили «Фемдачу» — Жизнь на Wonderzine

Даша Серенко, Соня Сно и Роксана Киселёва рассказывают о проекте

Даша Серенко, Соня Сно и Роксана Киселёва в ноябре запустили «Фемдачу» — поддерживающее пространство для активисток и активистов, переживающих выгорание. Сейчас там принимают всех желающих отдохнуть и пережить непростой момент — оставить заявку можно на сайте проекта. Поговорили с девушками о том, как родилась идея ретрита для активистов, какие были сложности в работе и с какой реакцией они столкнулись.

Антон Данилов

Об идее проекта и подготовке к открытию

Даша: Лето 2020 года было особенно трудным для активистов: много задержаний, судов, акций — и всё это в условиях ковида. В августе мы втроём ехали в Москву из Дубны в электричке и шутили, что было бы здорово наконец открыть такой проект, куда можно было бы вывезти всех задолбавшихся активисток и правозащитниц. Собрать их в одном доме, на даче, чтобы они могли на время заняться собой и своим самочувствием, выдохнуть и побыть в безопасности.

Соня: До этого мы должны были открывать культурное пространство, но потом поняли, что в Москве таких уже очень много. В каждом из них безостановочно проходят мероприятия — и есть чувство, что они уже всех достали. Я понимаю, почему так: мы втроём из Москвы, а в регионах ситуация совсем другая. У нас же после лет работы в сфере культурных проектов, наоборот, пропали желание и силы куда-либо ходить.

Роксана: Окончательная идея сформировалась у нас втроём. На подготовку у нас было три месяца, но нам повезло — быстро нашлись люди, готовые дать нам денег на проект. С первого же раза нашёлся дом, который мы сейчас снимаем. В ноябре мы уже открылись. Наше название не идеальное, но оно сразу пришло в голову. У нас действительно дача, которая должна ассоциироваться с местом отдыха, хотя у многих это, конечно, не так. Но мы бы хотели, чтобы все приятные ассоциации, которые возникают у людей со словом «дача», здесь воплощались.

Соня: Мы не планировали оставлять название «Фемдача», но мы работали в очень сжатые сроки. «Фемдача» — это такое рабочее название, которое позволяло нам втроём понимать, о чём мы говорим. В конце мы решили, что если у нас нет другого, то не нужно жаловаться на жизнь, и оставили всё как есть. К тому моменту мы уже вдоволь посмеялись над идеей назвать проект «Фемдомом», но, к сожалению, не стали этого делать.

Даша: Это название предложила наша юристка Александра, помогавшая нам на запуске проекта. Она в шутку написала, что можно назваться «Фемдачей», и так наше название осталось.

Соня: У нас с Дашей бывало так: вроде бы придумали классный проект, а потом год на него ищем доноров, пространство и так далее. Есть какое-то мистическое ощущение, что если проект действительно хороший, то тебе не нужно бесконечно думать над названием, местом. И всё начинает собираться вокруг тебя.

Даша: Но на самом деле за этим стоял большой труд. Мы писали много заявок на разные гранты — или людям, которые могли бы нас поддержать. Мы объясняли важность «Фемдачи» для активистских сообществ, делали презентации, формулировали концепцию и план её воплощения. Писали в организации, которые финансируют феминистские проекты. Всё осложнялось законом об иноагентах: сотрудничать с зарубежными фондами не так просто, а иногда и опасно. На концепцию проекта сильно повлиял и опыт пандемии: мы весь год провели в изоляции и это трансформировало наш собственный запрос. Мы поняли, что активисты и активистки в этот год находятся в максимально сложной позиции, потому что они часто вручную выполняют те функции, которые государство на себя не берёт. Мы захотели сделать что-то для тех, чей труд часто не виден и обесценен.

Соня: Общением с донорами в основном занималась Даша, у неё в этом было больше опыта. В остальном жёсткого разделения обязанностей не было. Сейчас я в основном занимаюсь бухгалтерией, а Даша — контактами с психологами.

Даша: Больше всего нас поддержали блогерка и активистка Саша Митрошина и трансактивист и феминист Джерри. Также нас поддержал фонд Генриха Бёлля — не только материально, но и программой «Устойчивый активизм», создатели которой уже пять лет делают ретриты для выгоревших активистов и активисток. Ещё нам помог тбилисский шелтер для правозащитников: мы созванивались с ними, они консультировали нас, присылали нам свои документы, внутренние правила. В России, насколько мне известно, стационарных пространств для работы с выгоревшими активистами и активистками пока нет. Ещё мы постоянно консультируемся с психологами, которые помогают нам работать с выгоревшими людьми. Сами мы ничего не придумываем, кроме развлекательных и групповых форматов работы. Мы слушаем профессионалов: наших психологов, психотерапевтов, партнёров и консультантов. Мы кураторки-координаторки, и вся психологическая работа не может быть на нас.

Роксана: Но мы стараемся, чтобы очень жёсткого разделения функций в команде в принципе не было: так мы можем быть взаимозаменяемыми. Но я, например, составляю списки заказов в магазинах: я люблю это дело, мне нравится копаться.

Даша: У меня есть мечта — чтобы проект вырос в полноценное НКО. Что мы будем не проектом на полгода, а постоянной платформой — но для этого нужно много сил, удачи и денег. Их у нас не так много.

Роксана: «Фемдача» будет работать до мая: потом сюда вернутся жильцы дома и снимать его дальше мы уже не сможем. Если у нас будут силы и желание продолжать, то нам придётся переехать — или проект как-то трансформируется.

О заявках и «правильном» активизме

Соня: В ноябре у нас был тестовый период, когда мы сами звали активистов ради обратной связи. Сейчас к нам приезжают уже люди, которые сами заполняли заявки. Мы решили, что у нас нет компетенции оценивать, кто достаточный активист, чтобы сюда ехать. Очевидно, что это ставило бы нас в странную позицию. Наша задача при рассмотрении заявок — это убедиться, что конкретного человека безопасно позвать в пространство и он или она своим присутствием не навредит другим гостям. Обычно мы спрашиваем у людей, чего они хотят, какие у них запросы. Если мы не можем удовлетворить их, то отказываем. Например, много людей думают, что они приедут сюда, познакомятся с другими классными активистами и придумают вместе какой-то проект — но мы рекомендуем здесь не обсуждать работу. Естественно, поскольку у нас инклюзивное пространство, мы не можем позвать сюда, скажем, ультраправых: это будет небезопасно для окружающих. Но если человек занимается активизмом и считает, что он выгорел, то мы верим, потому что не можем оценить степень выгорания.

Даша: Мы не можем себя позиционировать как шелтер — мы поддерживающее пространство. Поэтому мы не можем работать с людьми в кризисных ситуациях — например, это суицидальные мысли или недавние попытки суицида. От психологов у нас есть список маркеров кризисного состояния. Если человек уже в нём, то мы честно пишем, что не можем позвать, потому что не можем предоставить необходимую поддержку. Мы скидываем контакты организаций, которые могут помочь.

Роксана: В тестовом режиме гости рассказывали много полезного — вплоть до того, что ещё нужно купить в дом. Мы, например, почему-то не додумались сразу купить освежители для воздуха. Но когда мы звали людей приехать, то многие отказывались и говорили: «Ну какой из меня активист». Люди думают, что мы будем оценивать их активизм и делать выводы, но это не так. Если бы не было этой проблемы, то, возможно, у нас было бы ещё больше заявок. Сейчас за месяц мы получили около сотни.

Соня: Нам присылали заявки из Калининграда, Казани, Мурманска. Есть заявки из тех мест, откуда люди сейчас физически не могут приехать из-за ситуации с коронавирусом — надеемся, что к весне что-то улучшится. Но пока, конечно, больше всего заявок из Москвы и Питера — в том числе и потому, что в Москве и в Питере больше активистских комьюнити. Но мы надеемся, что скоро людей из регионов будет больше.

Роксана: У нас была цель позвать не только московских активистов и активисток, мы даже можем оплатить дорогу. Это важно, потому что московские активистки у всех на виду, а вот что происходит в Якутии или в Калининграде, знает мало кто. Я считаю, что лучше попробовать, чем не попробовать: мы рады всем заявкам.

Соня: Есть ощущение, что активистский труд оценивается только тогда, когда его с помощью можно пнуть чужой активистский труд, как будто сам по себе он никакой ценности не имеет. Когда говорят, что кто-то хороший активист, то, скорее всего, это делают для того, чтобы сравнить с другими. «Вот этих людей полиция вчера вязала, а ты там сидишь и какие-то тексты пишешь». Когда мы недавно сделали на сайте кнопку «Поддержать „Фемдачу“», у многих людей возник вопрос: а почему нужно донатить сюда, если можно напрямую дать денег организациям, которые помогают пострадавшим от насилия? И это говорят люди, которые в целом считают, что активистский труд важен. Естественно, что находясь в этой системе, ты усваиваешь мысль о «правильном» активизме, что кто-то «правильный» активист, а вот ты — нет.

Даша: Каждый раз, когда к нам заезжает новая группа активистов и активисток, мы проводим с ними семинар, где пытаемся обобщить какие-то проблемы в активистской и правозащитной деятельности. И мечтаем о решениях этих проблем. Почти всегда на этих семинарах люди говорят об обесценивании их труда: активизм как будто часто вообще не ощущается как труд. Что это что-то, что мы просто делаем, как будто у этого нет названия, чётких границ. Так начинается «самозванство»: а труд ли это? А активистский ли это труд? Обесценивают его во внешнем мире, когда говорят, что ты занимаешься ерундой, что это всё бесполезно, что ты не можешь ни на что повлиять. Люди могут обесценивать и активизм друг друга, могут практиковать небережную критику. Это тоже изнашивает активистов и подталкивает их к мысли, что они делают что-то ненужное и неценное. Это чувство тоже может приводить к состоянию выгорания.

Роксана: Сейчас все уезжают повеселевшие и с благодарностями. Очень приятно, что наша работа действительно даёт тот результат, который мы хотели получить.

О правилах и распорядке

Даша: Мы разработали памятку для приезжающих с правилами проживания и рекомендациями по отдыху. Если у человека есть возможность не работать, то лучше не работать: так появляется возможность переключиться. Советуем меньше сидеть в социальных сетях. Ещё мы стараемся держать наше место конфиденциальным и до последнего не сообщаем адрес, где мы находимся. Мы живём в России, свою безопасность нужно охранять самим. Просим внимательно относиться к контенту, который люди публикуют, находясь на «Фемдаче». Понятно, что все записывают сториз, все хотят делиться, где они находятся. Но мы просим спрашивать разрешения, прежде чем выкладывать фотографии с другими людьми — а также чтобы на фото и видео не было каких-то узнаваемых мест, по которым можно вычислить расположение дома.

Соня: Коллективное ведение быта в доме абсолютно добровольное, чтобы это не было как в шутках о том, что мы построили фемколхоз и там заставили всех картошку копать. Мы всегда рассчитываем, что все бытовые дела делаем сами — но в итоге обычно люди добровольно во всё сами вовлекаются. Так остаётся меньше времени на соцсети, и поэтому они тоже уезжают отдохнувшими.

Даша: У нас есть два типа распорядка: один для будних дней, второй для выходных. В будни мы утром собираемся и планируем день, рассказываем о самочувствии. Потом у нас практики самопомощи — мы их ведём по книге, которая называется «Практики хорошей жизни». Там описаны разные маленькие упражнения, которые каждый человек может делать даже один. Обычно это простые медитации или рефлексивные упражнения. Практики работают с направленностью внимания, с тревожностью, и в целом они направлены на то, чтобы человек мог останавливаться, заземляться. Потом мы готовим обед, а потом — свободное время, когда все отдыхают и занимаются своими делами.

Вечером у нас ещё одна практика, обычно это арт-практика. Иногда к нам приезжают гости и проводят с нами какой-то интересный мастер-класс. Недавно к нам приезжала поэтесса Оксана Васякина, и мы вместе вязали ковры и слушали испанские поэмы о женщинах-бунтарках. Мы на даче почти не обсуждаем активизм. Мы стараемся определять себя иначе — рассказываем, какие мы люди, что нам нравится, как мы себя чувствуем. Это тоже нетворкинг, но совсем другой. После ужина мы вновь собираемся в кругу, где рассказываем друг другу про своё состояние. А потом мы смотрим кино, сериал или какой-то невероятный российский контент вроде «Битвы экстрасенсов». Или устраиваем вечеринку, если все этого захотят.

Роксана: Мы делаем так, чтобы люди меньше сидели в телефонах. На активностях мы стараемся делать так, чтобы у них руки были заняты чем-то, чтобы они не читали всякое говно в твиттере. Идеально было бы поставить какую-то коробку, куда все могли бы сложить свои телефоны хотя бы на время.

Даша: По субботам к нам приезжает психологиня Камила Юнич, которая проводит коллективную консультацию по вопросам отдыха и выгорания. Любая активистка в нашем доме может воспользоваться также двумя бесплатными индивидуальными консультациями.

О реакции и собственном выгорании

Соня: После запуска мы столкнулись с негативным внешним фидбэком. Но мы были абсолютно готовы, потому что заранее предсказывали, какие плохие вещи про нас могут сказать — и, надо признать, мы были гораздо более изобретательны в своих предположениях. Говорили, что мы распиливаем гранты на тусовки — причём так говорили активисты из комьюнити, которые сами, очевидно, очень сильно перегорают. Это не особенно обидно, потому что история про «распил денег на отдых» далека от реальности. «Фемдача» — самая трудная работа, на которой мы работали: мы втроём фактически не отдыхаем.

Роксана: Ещё люди думали, что мы в миллионах купаемся. Это очень не похоже на правду. Кого-то раздражал сам факт того, что мы у кого-то взяли деньги — видимо, они думали, что мы должны всё делать на свои.

Даша: Если бы мы купались в миллионах, как про нас писали, мы бы все эти функции в себе не совмещали.

Роксана: С нашим собственным выгоранием мы справляемся с помощью супервизорки. В последний сеанс она дала много дельных советов о том, как организовать быт, как подключить к нему наших гостей. Если мы выгорим сами, то проект тоже по п***е пойдёт. Бытовые вопросы иногда решать тяжело, у нас могут возникать какие-то тёрки. В целом мы практикуемся с готовкой еды, понимаем, как можно себе облегчить процесс. Быт налаживается.

Даша: Мне кажется, я сама ещё не до конца разобралась со своим выгоранием, которое я переживала не раз и не два за шесть лет активистской работы. И как одна активистка с недолеченным выгоранием может помогать другим людям? Меня это мучает, поэтому я увеличиваю себе количество терапии, стараюсь переключаться. Но при этом есть неожиданные плюсы. В этом есть элемент равного консультирования, когда человек с одной проблемой консультирует другого человека с такой же. В этом есть сильная сторона: мы хорошо понимаем, что чувствуют наши гости, во многом у нас одинаковые проблемы с ними.

Соня: Наше поддерживающее пространство не ставит своей задачей излечить людей от выгорания. Это может длиться годами с человеком. Мы даём какую-то передышку и новый старт, а дальше всё зависит от самого человека.


Во время подготовки материала Роксана покинула проект из-за разногласий, возникших между основательницами. Роксана считает, что не соблюдался принцип равнозначного партнёрства. Претензии к Роксане по тому же поводу появились и у Даши с Соней.

Рассказать друзьям
1 комментарийпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.