Views Comments Previous Next Search Wonderzine

ЖизньКак преследовали
за гомосексуальность в СССР: Отрывок из подкаста «Истории русского секса»

Рассказывают три героя

Как преследовали
за гомосексуальность в СССР: Отрывок из подкаста «Истории русского секса» — Жизнь на Wonderzine

В прошлом месяце журналистка и соосновательница студии «Либо/Либо» Катя Кронгауз запустила новый проект — подкаст с разными героями о том, как выглядит секс в России и каким он был в предшествующем ей СССР. Сейчас в «Историях русского секса» пять выпусков: два последних — о том, как за гомосексуальность преследовали в Союзе. Геев — по 121-й статье тогдашнего Уголовного кодекса «Мужеложство», лесбиянок же отправляли на принудительное «лечение» в психиатрические больницы. И там и там людей ждало разного рода насилие — как говорит Кронгауз, это чудо, что ей удалось найти героя для выпуска о заключении: «Большинство из тех, кто когда-то о таком опыте говорил (а таких было очень мало), не выходят годами на связь с друзьями, умерли, залегли на дно, спились».

«Мы много знаем о советской повседневности, и есть учёные, которые её изучают, как она была устроена, как жили геи, как их преследовали. Но в „Историях русского секса“ мне важно было не обобщить, не рассказать, как было устроено, не распространить услышанный опыт на всех советских геев, а рассказать про опыт, который, наоборот, невозможно обобщить и сделать из него выводы. Мне были интересны конкретные истории конкретных людей», — поясняет автор. Ниже вы можете прочитать расшифровку отрывков из выпусков о том, как отменяли 121-ю статью, с историей Ольги, которую в шестнадцать лет увезли в психиатрическую больницу из-за романа с девушкой, и о том, что ждало человека, осуждённого по этой статье, в тюрьме — об этом вспоминает Саша.

Внимание, в тексте встречаются описания насилия, которые могут быть травмирующими для читателя. Авторская лексика сохранена.

Как отменяли статью

говорит Маша Гессен

(из эпизода «История про 121-ю статью»)


В 1993 году Совет Европы потребовал привести российское законодательство в соответствии с европейским. Там были две важные позиции и одна как бы второстепенная. Важные позиции имели отношение к химическому оружию и похищению людей. А второстепенная — нужно заодно отменить 121-ю статью. И вышел такой указ Ельцина, он был опубликован в «Российской газете». Я решила приехать в Москву написать отчёт о том, как освобождают людей из колонии.

Это совпало с тем, что в Америке и Западной Европе в этот момент шли жаркие дебаты, которые сейчас довольно сложно себе представить: являются ли права геев или лесбиянок правами человека. Иными словами, надо ли правозащитным организациям заниматься преследованиями геев и лесбиянок. Я была сооснователем такой организации под названием «Международная комиссия по правам человека, геев и лесбиянок». Которая была соорганизатором гей-конференции и кинофестиваля в Москве и Ленинграде в 1991 году. Мы тогда много шутили, что надо писать это всё через запятую: права человека, геев и лесбиянок.

У нас были данные, довольно туманные, что сидело около восьмисот человек. Организация дала мне пять тысяч долларов на то, чтобы прилететь в Москву, создать рабочие группы и отслеживать, как освобождают людей. У нас был список. И этот список был составлен каким-то странным человеком, его звали Валерий Климов. По-моему, в 80-х он отсидел в Нижнем Тагиле свои три года по 121-й статье. Климов увлёкся составлением списков тех, кто сидел по 121-й статье, и состоял с ними в переписке. Он дал мне эти списки, я стала ходить на почту, чтобы передавать эти веерные телеграммы. Телеграммы — заказные письма, но главное чтобы всё было очень официально. «Я связываюсь с вами от имени Международной комиссии по правам геев, лесбиянок, сообщите, как у вас проходит освобождение заключённого, который, по нашим сведениям, находится в такой-то такой-то колонии».

На дворе был июль-август 1993-го, и люди, которые получали от меня эти телеграммы, почему-то всерьёз их воспринимали: отписывались или перезванивали. Но большинство этих имён и координат, которые у нас были, судя по всему, не имели никакого отношения к действительности. В большинстве случаев нам перезванивали и говорили, что в колонии такой-то вообще не содержится.

Периодически звонили, говорили, да, выпустили — это было суперважно. Статья была отменена таким странным образом — не было приказа по МВД о том, что этих людей надо освободить. По приезде я выяснила, что обычно, когда отменялись статьи, сначала выходил указ, а потом должен быть приказ об освобождении тех, кто отбывает наказание по этой статье. Приказа никакого не было, поэтому получилось так, что в некоторых случаях администрация колонии узнавала об отмене статьи от меня. Хочется думать, что это повлияло как-то положительно на судьбу этих людей, но на самом деле мы ничего не знаем до сих пор: сколько сидели, сколько освободились вовремя, а сколько досидели до конца срока, потому что никто не потребовал их освобождения.

Как «лечили» от гомосексуальности

Говорит Ольга

(из эпизода «История про 121-ю статью»)


Мне было шестнадцать лет. Я училась в обычной школе, и у нас с девочкой стали складываться такие отношения, которые привлекли внимание преподавателей. Инициатором укладки меня в знаменитую клинику был же педагог.

У меня родители, кстати, трусливые достаточно очень люди, они компартейцы, они всегда жили правильной жизнью, они делали карьеру в Советском Союзе и так далее. То есть такая благополучная семья. И понимаете, да? Родители за тебя либо встанут, либо не встанут в такой ситуации. За меня не встали. Понимаете? То есть я виновата.

Виновата почему-то оказалась я. А та девочка… Она нет. Её… Она не пострадала так, как я.

Меня буквально эвакуировали. Я вот всё время пытаюсь это объяснить, что согласований никаких не было, понимаете? Это была фактически эвакуация подростка из учебного заведения в психиатрическую клинику Скворцова-Степанова в Санкт-Петербурге. То есть меня просто посадили, куда-то повезли, маме позвонили, поставили её в известность, поставили перед фактом.

Я не понимала, почему я вообще куда-то еду. Вот я вижу весёлых дядек, довольно молодых медбратьев, даже симпатичных по-своему, которые смеясь мне что-то говорят. Мы приезжаем, меня лишают моей привычной гражданской одежды, выдают что-то такое ужасное. Какие-то странные такие стены, врачи, сёстры, медсёстры и так далее.

Знаете, я поняла, что произошло на самом деле, намного позже. Ну то есть когда меня выписали. И осознание, оно началось потом. В процессе нет. Какие-то девочки вокруг, какой-то прогулочный двор, обнесённый изгородью. Какими-то таблетками тебя кормят. Какие-то странные истории вокруг происходят. Там были разные персонажи, но это было всё равно подростковое отделение для девочек, и откровенно сумасшедших, скажем так, душевнобольных там было немного, но они были.

Были какие-то девочки из «Сайгона», если вы знаете о таком месте в Санкт-Петербурге. Модное тусовочное место «Сайгон». Там была какая-то такая смешанная неформальная, непонятная публика, но откровенно сумасшедших там и буйных я не помню, честно говоря. Девочки, ну и я в том числе, которые не соответствуют определённым стандартам.

Две, может, три недели состояли из обычного распорядка. Вот ты просыпаешься, дают каких-то таблеток, потом проверяют рот, съел ты эти таблетки или нет. А потом идёшь на завтрак. Потом прогулочный час, в общем, такой самозанятый подросток. Прогулочный час в этой дворовой клетке. Знаете, это такая мини-тюрьма на самом деле, мини-колония для несовершеннолетних преступников, которые как бы вроде бы ничего не сделали, но потенциальная угроза есть. Ты возвращаешься с этой прогулки, а дальше ты предоставлен сам себе: общаешься с людьми, слушаешь их истории, выдумываешь свои и так далее. Так проходило время.

Мне кажется, за такие вещи государство обязано нести ответственность, нет? За ломку психики, за кормёж каким-то говном подростка, который не разбирается в этом. Ты не можешь выплюнуть даже эти таблетки. Сейчас есть все эти возвраты, флешбэки такие в достаточно близкое прошлое. Мне кажется, государство должно ответить за то, что оно когда-то делало.

Меня выписали с диагнозом, по-моему, «вялотекущая шизофрения», такой стандартный был диагноз, когда нечего было больше сказать. В дальнейшем я вернулась в то же самое учебное заведение. Интересна была реакция сверстников, мне немножко повезло в том смысле, что всё-таки это было уже перестроечное время. Реакция сверстников была такой, что эта преподавательница вынуждена была уволиться. То есть её бойкотировали настолько, что она уволилась, она не смогла там дальше работать.

Как сажали за гомосексуальный контакт

Говорит Саша

(из эпизода «История про Сашу»)


Мне было изначально ясно, что я люблю мужчин. На это как-то не очень сильно обращалось внимание, потому что в Советском Союзе были другие проблемы: где достать мясо, где достать колбасу. Да, конечно, я выделялся. Даже когда я узнал, что существует такая статья, я считал, что если я человека люблю, то какая статья?! Мы же любим друг друга, поэтому мы вместе. А мальчик с мальчиком, девочка с девочкой — это же неважно, главное любовь.

Ну, в общем, меня заманили в ловушку. Мой приятель, который мне никогда не звонил, в этот вечер мне звонил несколько раз, просил прийти. Когда я пришёл, там в его дверях стоял какой-то чин, там столько звёздочек было, что я просто испугался, пошёл наверх. Когда я спустился, мне сказали: «Пройдёмте. Ваш паспорт, пожалуйста, получите в отделении». Получил я его через два года обратно.

Сначала меня обвиняли в каком-то убийстве в каком-то районе, которого я знать не знал, никогда не бывал. Потом, там было пять красных морд, которые на меня орали. И они меня довели до состояния бесчувствия, когда я был готов подписать всё, чтобы меня только оставили в покое. Я помню одну большую красную рожу. Эта огромная красная рожа с разинутой пастью, которая на меня просто орёт. Что орёт, я уже не знаю. Один более-менее цивилизованный человек говорит: «Ну так, будешь ещё молчать, сейчас тебя в другую комнату выведу, я тебе кол в жопу засуну». Вот так работали кагэбисты.

Сначала меня обвиняли в убийстве, потом ещё в чём-то, потом сказали: «Ну ты у нас с мужиками спишь». Ну я говорю: «Ну да». Но я не считал, что в этом что-то не так. «Да». Вот. И тогда мне нужно было что-то подписать. Я это помню смутно, потому что это было как при большой температуре, ничего не соображаешь. Но, кстати, люди там, какие бы они уголовники-неуголовники ни были, когда задерживают, они друг друга поддерживали. Неважно, кто ты, главное, что мы здесь, держись, крепись. Меня ещё даже просвещали, что нужно сделать, какие законы есть. Но мне всё равно ничего не помогло. У меня был очень дорогой адвокат, она была золотом увешана, как новогодняя ёлка — сразу видно, хороший адвокат. Но даже она ничего не могла сделать.

На суде я уже был в полубессознательном состоянии, адвокат читал мои характеристики, какой я хороший, кто-то ещё чего-то говорил, и мама присутствовала на этом суде. И когда зачитывали приговор, то я практически его даже не слышал, потому что они настолько меня угробили, унизили и мне душой уже было настолько больно, что я уже ничего не воспринимал. Я не помню, как меня отвели в камеру.

Единственное, что я помню, — перед судом такие наручники надевают, что если немножко руками движешь, они затягиваются. И я помню, в конце суда эти наручники затянулись так, что у меня просто пальцы не шевелились. Вот я помню. Остальное смутно. Помню, когда я выходил из суда, мои друзья стояли у выхода. Откуда-то они узнали, в каком суде меня будут судить и где выход, где выводят заключённых, они стояли, чтобы меня поддержать. Их было много. «Сашка, держись».

Для женщин такой статьи не было. Их насиловали. Было такое расхожее мнение: она настоящего мужика не нашла. Мы её сейчас трахнем, и она перестанет быть лесбиянкой. Называлось «корректирующее изнасилование». По-моему, это было чаще, чем психушка. Чаще насиловали. У меня была приятельница, которую очень часто.

Когда я попал на зону, да, меня в первый вечер изнасиловали, много их было, не знаю сколько, не считал, я просто уже в отключке был морально.

Я был неприкасаемый, так сказать, униженка. Тебя только трахать можно, а больше ничего. Общаться нельзя, даже нельзя на одном стуле сидеть. Нам даже нельзя было ходить в телевизионную комнату, потому что там это вот, сидели все эти уважаемые. А нам даже нельзя было телевизор смотреть, нам ничего нельзя было. Мы должны были вставать раньше всех и уходить, чтобы когда проснутся вот эти вот, аристократы-ворики, уголовники, карманники, чтобы когда они проснутся, чтоб нас уже не было. И спать мы имели право ложиться только тогда, когда всё это быдло уже заснуло. То есть мы спали безумно мало, и в принципе с обиженкой можно было делать всё, что угодно.

Судьи прекрасно знали, что происходит с людьми, которые поступают в тюрьму по моей статье. Их насилуют, делают из них сексуальных рабов. Я выглядел тогда неплохо: молоденький, наивненький, худенький, стройненький. То есть однозначно сексуальный раб, и если… либо он не выдержит и покончит с собой, либо его за***т до смерти. Но ни того, ни другого не получилось. Я выжил. Как ты видишь, я ещё до сих пор живу.

Рассказать друзьям
2 комментарияпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.