Views Comments Previous Next Search Wonderzine

Интервью«Я пела, точнее, кричала»: Рассказывает четвёртая, тайная участница
панк-молебна

Диана Буркот о подвале на «Электрозаводе», Лобном месте и путешествии в Крым

«Я пела, точнее, кричала»: Рассказывает четвёртая, тайная участница
панк-молебна — Интервью на Wonderzine

В конце прошлой недели участница Pussy Riot Надежда Толоконникова в интервью The Village внезапно назвала имя четвёртой солистки группы — она была участницей акции на Красной площади и панк-молебна в храме Христа Спасителя, за который Толоконникова, Мария Алёхина и Екатерина Самуцевич получили два тюремных срока и один условный. Привлечь по этому делу ещё одну фигурантку уже сложно: Алёхину и Толоконникову выпустили на свободу по амнистии. Под неё же, предполагают адвокаты, теоретически подпадает и любая другая обвиняемая.

Впрочем, московская электронщица Диана Буркот говорит, что её признание не связано со сроком давности уголовного преследования Pussy Riot. Ей просто важно наконец заговорить об этом. Диана рассказала нам о том, почему ей удалось остаться тайной участницей знаменитой акции, как история Pussy Riot повлияла на её жизнь и жалеет ли она, что до сих пор никто не знал о том, что и она была тогда в храме.

юлия таратута

Диана Буркот

художница, музыкант,
автор проекта
 rosemary loves a blackberry

Верно ли мы поняли, что Надя Толоконникова рассказала о том, что вы были четвёртой участницей Pussy Riot, с вашей подачи, то есть она никак не нарушила вашу конфиденциальность?

Я сама написала об этом Наде, предложила, если придётся к слову, назвать моё имя. Надю практически в каждом интервью просили рассказать о том, кто ещё участвовал в панк-молебне. Две или три недели назад я прочла одно из таких интервью и подумала, что с тех пор прошло уже больше семи лет. Сомнения и страхи по этому поводу у меня, конечно, остаются. Но я решила, что стоит уже сказать об этом публично, успокоиться и дышать свободнее. Не было цели превращать это в сенсацию. Мне просто хотелось, чтобы эта история была в моей биографии.

Не то чтобы я отсчитывала время до истечения срока давности. Просто на какое-то время Pussy Riot как будто ушли из моей жизни, а полтора года назад снова вернулись. У Маши Алёхиной есть спектакль, поставленный по её книге, он называется «Riot Days». Ей помогали Саша Чепарухин и Кирилл Машека — актёр из белорусского театра, Вася и Тася — Таисия Круговых и Василий Богатов, очень важные герои группы, которые снимали все видео и акции Pussy Riot. Это такой мультимедийный, экспериментальный перформанс, в котором я принимаю участие. На карантине я вдруг поняла, что в моей жизни много Pussy Riot и уже пора сказать об этом открыто. Нет сил держать это в себе.

Я нарушу законы жанра и начну не с начала, а с самого трудного места. Как вышло, что вы так и остались секретной участницей Pussy Riot, то есть вас не поймали?

Через три или четыре дня после акции в храме Христа Спасителя ко мне домой ночью с адвокатом приехал Петя Верзилов. Он сказал, что, по его информации, на нас поступил заказ, хотят возбудить уголовное дело, пока ничего не понятно, но есть серьёзная угроза. И дал понять, что желательно мне вместе с другими девчонками скрыться где-то, не жить какое-то время дома. До этого я уже участвовала в акции на Лобном месте, тогда нас всех задержали, я сглупила и оставила в полиции свои настоящие паспортные данные.

Вообще-то у нас была стратегия: мы брали базу данных водительских прав в интернете и использовали случайные паспортные данные, чтобы нас нельзя было вычислить. Но оказавшись в отделении, я растерялась и допустила ошибку, перепутала цифру в чужом номере, меня на этом поймали и потребовали уже настоящие данные.

Вы тоже? Маша Алёхина рассказывала, что ей пришлось открыть свои реальные данные, потому что владельцем её псевдопаспорта оказался человек с непогашенной судимостью. следователи первыми пришли именно к ней, и она позвонила Верзилову.

Петя сказал, что все девчонки встречаются вместе в определённое время — есть какое-то безопасное место, там можно какое-то время переждать. У меня не было такого акционистского опыта, как у других, и уж тем более я не умела скрываться. Было вполне логично поехать в какое-то проверенное место со всеми: у Нади и Пети было много опыта с группой «Война». Но я почему-то подумала, что нужно скрываться не всем вместе, а по отдельности, и не приехала на встречу в обозначенное время. Была сама по себе. Когда всех задержали — а задержали как раз девчонок, которые вместе скрывались, — я была в другом месте, меня не поймали.

Я пряталась на «Электрозаводе». Там есть полуподвальное помещение. Репетиционная точка, собственно, где и записывались инструментальные песни Pussy Riot. Сначала девчонки делали их из семплов как могли, а потом уже привлекли музыкантов и писали вокал, в микрофон, в студии.

Это была база группы Destroy The Humanity, я с ними дружила, проводила там много времени, репетировала, занималась, играла на барабанах. И решила пойти скрываться именно туда. Там пропускная система, я подумала, что меня никто не будет искать, это же подвал. Люди с улицы просто так не зайдут.

Жила я там дня три или четыре. Ничего не происходило. Ещё около недели я провела дома в адском страхе. Потом всё-таки решила, что мне надо уехать из города. И я уехала в Крым. Следующие полгода я то приезжала в Москву, то возвращалась обратно, но большую часть лета, когда начался кромешный ад, в Москве меня практически не было.

У полиции всё это время были ваши данные и вас могли посадить в любой момент?

В теории да. Они могли просто прийти, проверить, но почему-то не пришли. Не было и такого, чтобы пришли и спросили меня, пока кто-то другой был дома. Я прописана не там, где живу на самом деле, а у родителей. Я очень боялась, что к ним придут. Предупредила папу, но туда тоже не приходили.

Я слышала версию, что полиция нашла всех участниц молебна — их было пять, — но не стала расширять число обвиняемых по этому делу. В Кремле, судя по всему, посчитали, что достаточно трёх девушек.

Похоже на то. Видимо, Надю и Катю они считали ядром группы, опасными зачинщицами. Думали, что вполне можно взять двух-трёх девчонок и этого будет достаточно — остальные в этой логике не представляли угрозы сами по себе.

Они могли просто прийти, проверить, но почему-то не пришли. Предупредила папу, но к родителям тоже не приходили

А к пятой девушке — не знаю, поддерживаете ли вы отношения, я не прошу называть её имени — тоже не приходили?

Этого я не знаю, но точно знаю, что она тоже не поехала скрываться с Надей, Машей и Катей. Она уехала в деревню на какое-то продолжительное время. Так что её тоже не задержали тогда со всеми, а были ли её данные у полиции, сказать сложно.

Как вы стали участницей группы?

Как я уже говорила, очень много времени я проводила на «Электрозаводе». Я тогда играла с гитаристкой по имени Наташа. Она была в группе Vagiant, которая помогала записывать девчонкам песни и после. Например, песню для акции в Сочи писала в том числе Наташа. Мы играли с Наташей, но я там занималась и сама — нарабатывала технику. В какой-то момент Наташа мне сказала, что есть девчонки, скинула мне их ссылки на YouTube, сказала, что они занимаются чем-то непонятным и им нужна помощь в написании музыки. Я посмотрела. Сначала мне показалось, что это всё дико и удивительно, но подумала, почему бы и нет — мне было интересно. Начала я именно в качестве музыканта.

Я присоединилась к группе при подготовке к акции на Красной площади. Пришли девчонки — мы записали песню «Как в красной тюрьме» (она звучит на Лобном месте), там же писали и вокал.

Потом Катя и Надя позвали меня на разговор. Спросили, не хочу ли я в акции поучаствовать, насколько я во всё это влилась и интересно ли мне попробовать. Я, особо не раздумывая и не сомневаясь, согласилась. В тот момент я не была акционисткой и вообще имела очень поверхностное представление о современном искусстве. Я занималась только музыкой. У меня не было тогда и какой-то сознательной, взрослой гражданской позиции. Но всё, что делали девчонки, во мне очень отзывалось и резонировало. Я решила, что я хочу попробовать, что это моё.

На Лобном месте была скорее артистическая акция? Кажется, вы потом обманули полицию или ФСО, сказали, что учитесь в театральном и репетируете выступление. вас отпустили.

Да, это правда, была такая байка. Мы решили, что самое правильное — это косить под дурочек: учимся тут недалеко, в театральном, сказали, что нужен опыт публичных выступлений. Вот мы и пришли публично выступить для людей. Люди же на Арбат выходят и показывают какие-то свои монологи, маленькие этюды прохожим. Вот и мы тоже якобы решили прийти и показать.

Цель была, конечно, сделать акцию. Но было понятно, что с Лобного места мы никак убежать не сможем, будут последствия. Нужно как-то выкручиваться и говорить, что мы сюда пришли для чего-то другого. Мы тогда подумали, что можно просто отшутиться — художественный жест-то уже случился.

Как вы принимали решение об акции в Храме Христа Спасителя? Одна из участниц накануне ночью, кажется, передумала.

Так вышло, что у Маши с Настей, они были близкими подругами, случился длинный и трудный ночной разговор, после которого Маша всё равно встала и пошла, а Настя, насколько я понимаю, не выспалась и засомневалась. Мы с девчонками — Надей, Машей и остальными — собирались идти в любом случае. У меня были свои представления, я не сидела на скамейке запасных.

Мы очень долго готовились. Девчонки про это рассказывали. Месяц или полтора ходили на шарикоподшипниковый завод, у одной из участниц там была мастерская. Мы репетировали чуть ли не три раза в неделю. На Лобном месте тоже было сложно: там было небольшое пространство для движения, можно было упасть, поскользнуться. Я помню, что у Кати были кошки — такие штучки для скалолазания, для альпинистов, которые надеваешь на обувь, чтобы не скользить.

Мы все тогда плотно общались. Мне кажется, месяца три или четыре в моей жизни было очень много Pussy Riot. Пока мы готовились к акции в храме Христа Спасителя, были ещё, я помню, репетиции в зверевском центре. Там были интервью, постоянно приходили журналисты. Даже не представляю, как они возникали, кто-то этим занимался. Мы говорили про движение Riot Grrrl, про феминизм. Это был такой творческий процесс, много всего интересного, это было основной моей занятостью, грубо говоря, в тот момент. Я только музыкой занималась и Pussy Riot.

Ваша роль была музыкальной? Кем вы ощущали в этой команде?

Во время акций у нас было определенное распределение обязанностей. Например, на Лобном месте на мне должна была быть колонка. Мне нужно было включить музыку, достать её вовремя и так далее. Но в итоге это делала Катя. На Лобном месте я была с гитарой. Помню, думала: почему с гитарой, я же вообще не умею играть на гитаре, может, я буду с барабанными палочками. То есть мы просто собирались, обсуждали, кто чего хочет. На том же Лобном месте была Света Шуваева, её имя открыто. Она захотела, чтобы у неё был флаг, сама это предложила, сама его сшила и во время акции им размахивала.

А в смысле музыки на мне в основном была запись вокала, то есть я пела, кричала, скажем точнее, и играла на барабанах. Да, мой голос и мои барабаны есть в итоге в трёх треках: с Лобного места, из храма Христа Спасителя и ещё в одном треке, который вышел во время судов, «Путин зажигает костры революции». Там на самом деле очень простая музыка. Её, собственно, и сочинять не надо. Три аккорда, такой жанр. Мелодическую часть писала и сочиняла Наташа.

У вас были какие-то сомнения именно по поводу храма?

Сомнений по поводу самой темы выступления не было. Я не отношусь к институту РПЦ как к священному. Я считаю, что российское православие полно мракобесия. Я его недолюбливаю, людям просто пудрят мозги, ими пользуются. Так, что в этом плане у меня не было метаний, просто было страшно. Было ясно, что это может закончиться очень серьёзно. Я думала: мало ли что может произойти, куда мы идём, зачем. Перед акцией всегда очень тяжело спится. В ту ночь я тоже практически не спала.

Семье я ничего не говорила. Сказала уже потом, по факту, когда всё случилось. Подумала, если вдруг они узнают, то лучше от меня. Папа у меня православный, он ходит в церковь время от времени, не очень яро, но всё-таки ходит. Он мне потом говорил в шутку, что я антихрист, но в принципе он не был на меня зол, скажем так.

Я из среднестатистической семьи, ничего особенного. Родители познакомились во время учёбы в МГУ. Потом поженились и так далее. Папа сейчас уже на пенсии. Он был бухгалтером. Мамы нет в живых — она умерла три года назад. В своё время у неё была туристическая фирма и ещё какой-то бизнес, но в конце 90-х всё стало складываться очень сложно. Дальше уже как-то по-другому перебивались. Семья у меня очень дружная. Я всех люблю, мы поддерживаем близкий контакт и так далее. Всё хорошо.

Каким вы запомнили день акции в Храме Христа Спасителя?

Я взяла с собой проездной, плеер, ключи от квартиры и около ста рублей. Какую-то плюс-минус удобную одежду, в которую можно было переодеться — она не должна была вызывать особого интереса в церкви. Приехала очень рано, не помню во сколько. Мне кажется, было часов семь, но может быть восемь или девять. Когда я вышла на станции метро, никого ещё не было. Я приехала первая и сидела на полу. Маша Алёхина про это рассказывала.

В её книге героиню, которая приехала раньше всех, зовут Серафима.

На самом деле я была не Серафимой, а Котом. У меня тогда было это прозвище, мы обменивались псевдонимами, чтобы нельзя было вычислить, кто где, но чаще всего я представлялась Котом. В общем, я всех ждала, но недолго. Кто-то приехал быстро, кто-то опаздывал, как обычно. Когда все собрались, мы пошли в храм. Мы немного волновались, когда проходили через рамки — потому что в большом походном рюкзаке (у Петра Верзилова, он изображал иностранца. — Прим. ред.) была колонка. Прошли в итоге без проблем.

В храме мы ошивались довольно долго. Это должно было смешно выглядеть со стороны. Девочки в цветных колготках десять или пятнадцать минут ходят из угла в угол, рассматривают иконы. Хотя, наверное, нас приняли за группу непонятных туристок. В какой-то момент я залипла на что-то и чуть не отсоединилась. Но тут подошла Надя и сказала, что надо держаться в группе: «Сейчас ворвемся».

«Ворвались» мы очень неожиданно, я сделала это одной из последних, последней была Маша, запрыгнула на амвон. Всё происходило как-то странно. Как будто мы были в состоянии аффекта. В какой-то момент заиграла колонка с музыкой, потом быстро затихла. Помню, был какой-то неловкий момент, когда то ли охрана, то ли сотрудники храма хватали девчонок и уводили с амвона. Было смешно: когда меня взяли в первый раз, я в принципе не сопротивлялась, никакой агрессии не проявляла, и этот человек, дядя-охранник, видимо, просто не знал, что со мной делать. Он отвёл меня в сторону, отпустил и пошёл за следующей. Тогда я просто вернулась обратно и стала там кричать невпопад, музыки уже не было. Надя очень уверенно кричала какую-то часть песни. Я тоже пыталась подхватить, что-то делать. Совершала какие-то нелепейшие движения. Я была в красном платье на одно плечо. И, по-моему, на мне были ярко-синие колготки.

Когда девчонок практически согнали с амвона, все перепуганно пошли ко входу, забыв верхнюю одежду. А я как-то замешкалась и собрала её. Я тогда подумала, что делаю что-то полезное. Когда я выходила из церкви, служительница храма стала неприятно кричать и попыталась схватить меня за волосы. Но в Храме было много фотографов, они её одёрнули. Я догнала девчонок, и мы ушли.

Я читала, что полиции не было и поначалу все даже расслабились — Катя Самуцевич хотела требовать обратно колонку, которая осталась в Храме.

Я уже плохо помню, но Катя вполне могла захотеть вернуться за колонкой, это же Катя. Она всегда очень дорожила колонкой, и когда её лишилась (это было во время другой акции), это стало для неё большой утратой. Она просила друзей, чтобы те пришли и эту колонку всё-таки забрали, боролась за неё до последнего.

Кажется, из храма мы пошли в «Хлеб насущный». Я к этому моменту уже была очень уставшей, в каких-то своих чувствах, и поехала домой отдыхать. В интервью, которое вышло, кажется, через два часа после акции, фигурировали только три девчонки.

Верно ли я понимаю, что с того момента никто из них никогда не произносил вашего имени — даже в разговорах с оперативниками.

Они долгое время очень аккуратно и серьёзно подходили к этому вопросу. Меня никто не выдавал, моё имя не произносили вслух.

Что вы почувствовали, когда началось уголовное дело? Друзья Верзилова рассказывали, что он очень парился, что оказался на свободе. Я не считаю, конечно, что вас должны были посадить, я просто спрашиваю о ваших ощущениях.

Я была очень растеряна, как и все остальные, была совершенно не готова к такому развитию событий. Было совершенно непонятно, что я могу делать, а чего мне нельзя делать. И я очень боялась. Лето ещё было относительно беззаботным, я старалась просто дистанцироваться. Если у людей из органов есть малейшие подозрения на мой счёт, самое правильное — держаться как можно подальше. Не ходить на акции поддержки, на суды, как будто всё это было не со мной, никакого отношения я к этому не имею.

При этом я старалась поддерживать какие-то контакты, быть в курсе, что вообще происходит, помогать, чем могу помочь. Я общалась с Петей, и когда у него появилась идея провести акцию поддержки во время судебного заседания и задействовать одну из наших песен, я помогала записать эту песню, нашла человека, который помог всё свести, чтобы хорошо звучало.

Самобичевания у меня не было. Я просто боялась. Я не могла идти живьём на акцию поддержки напротив суда. Если бы меня там задержали, всё было бы совсем критично. Ещё не было понятно, что девушек могут посадить на два года. Но в любом случае я не считала, что должна добиваться, чтобы меня посадили.

Как вы переживали вердикт?

В этот момент, даже чуть пораньше, для меня начался самый ад. Я уже стала понимать, насколько всё это серьёзно. У меня началась очень жёсткая паранойя. Мне казалось, что за мной следят в метро, если кто-то сидит в телефоне, он на самом деле меня фотографирует. Мне казалось, что у моего подъезда стоит машина, меня пасут и так далее. В какой-то момент мне приснился сон, в котором два человека — представители власти — зашли в квартиру и в качестве жеста безнаказанности посмеялись надо мной — демонстративно съели котлету или что-то в этом духе — и ушли. То есть они подавали сигнал: мы тебя не ловим, потому что и так шумихи хватает. Но мы за тобой следим.

Когда я проснулась, была уже в совершенно паническом состоянии, и мне показалось, что всё это было на самом деле — у меня было ощущение, что только что они захлопнули дверь. Я уже училась в школе Родченко, занималась видео-артом. И помню, как прибежала к одному из своих преподавателей, он мой ровесник и мы по-дружески общались, с совершенно ошалевшими глазами и рассказала ему, что ночью ко мне в квартиру пришли люди из органов. Он рассмеялся. Может быть, он не понял всю серьёзность того, что со мной происходило.

С начала осени и до Нового года, даже дольше, мне было безумно страшно, психика была вот в таком состоянии. Я вообще не понимала, что делать. Я не чувствовала, что нормально, а что не нормально. Девочек сажают. Почему? Как это вообще могло произойти. Я стала сомневаться в своей роли. Конечно, я участвовала в акции сознательно и писала музыку, но я ведь ни разу не писала тексты. Я думала, полноценная ли я участница? Я была в смятении, растерянности и на грани нервного срыва.

В личной жизни тоже происходила куча всяких странностей. Я вообще испытывала жуткие сомнения и комплексы. Моя среда — люди, с которыми я играла музыку, — почему-то очень негативно относилась к Pussy Riot. Друзья вместо того, чтобы сказать «Блин, ты такая смелая, крутая, всё хорошо, не волнуйся и не переживай», убеждали меня, что это дикий зашквар, об этом никому нельзя рассказывать, надо держаться от всего этого подальше. Было очень много негатива.

С одной стороны, они меня любили и считали, что это опасно. С другой — совершенно не разделяли эстетики и идеологии группы. Для них эти акции были нездоровскими. Они не разделяли эти политические взгляды. Вообще говорили, что музыка — это не про политику. Не надо в неё лезть, это не настоящее искусство, не настоящая музыка и так далее. Они считали, что у Pussy Riot сомнительная репутация, что мне нужно просто отделиться.

А в чём зашквар и сомнительность репутации?

В тот момент круг моего общения был в большинстве случаев — музыканты, которые вообще не интересовались политикой, они не понимали, зачем это. Они говорили: «А почему вы притворяетесь, что вы музыканты, но при этом не играете вживую?» В школе Родченко мне тоже говорили: «Да это вообще не искусство, это акционизм». Ни в той ни в другой среде я не получала поддержку. Может быть, кто-то и думал, что это классно, но никто мне об этом не говорил.

А в школе Родченко знали, что вы были участницей группы? Тот преподаватель, с которым вы поделились сном о людях из органов, понимал, что вы тоже были в храме?

Этот преподаватель в тот момент был очень молодым человеком, я у него не училась. Фактически мы приятельствовали, я с ним просто общалась, советовалась. Он был в курсе всего. Он не говорил, что это не классно, но и не поддерживал. В школе Родченко преподаватели вообще знали о моём участии, потому что на акции в храме Христа Спасителя был фотограф Мухин, он один из преподавателей в школе. И он меня видел.

Я поступала в школу осенью, уже после акции. Когда ты приходишь, все преподаватели в приёмной комиссии смотрят твоё CV, твои работы, решают, взять тебя или не взять. На собеседовании мне задали вопрос, Pussy Riot ли я.

Вы ответили «да»?

Конечно нет. Я как-то выкрутилась, но точно не подтвердила этого. Я пришла поступать, откуда я знаю, что эти люди об этом думают. Я просто поняла, что они знают об мне, судя по вопросу, который они задали.

Когда у вас пропало ощущение, что вас преследуют?

Наверное, ближе к середине весны — к лету. В какой-то момент стало полегче. Мне тяжело было находиться в вакууме и общаться с людьми, которые не имеют к этому отношения, мне нужна была хоть какая-то поддержка. И в какой-то момент мы стали общаться с Катей Самуцевич. Её как раз отпустили с условным сроком, начиная с 2013 года, мы стали с ней много общаться, обсуждать какие-то вещи, мне стало поспокойнее. Я могла ей рассказать какие-то свои страхи, обсудить, что мне кажется. Мы сейчас общаемся чуть меньше, но когда-то очень близко дружили. Работали даже вместе смотрителями на выставке. По-моему, это был 2016 или 2017 год.

А сейчас вы начали заниматься психотерапией, вы как-то проработали эту историю?

Да, я периодически хожу на групповые курсы психотерапии и подумываю о том, чтобы уже и на личные какие-то встречи ходить. Но самое главное, что эта параноидальная штука осталась где-то там, в 2012–2013 годах. Сейчас я себя чувствую ментально здоровым человеком, достаточно стабильно.

То есть вы уже не чувствуете, что за вами кто-то следит, и нормально выходите из подъезда?

Да.

Друзья убеждали меня, что это дикий зашквар, об этом никому нельзя рассказывать, надо держаться от всего этого подальше

Жалели ли вы когда-нибудь, когда страхи отошли, а девочки вышли и началась история их публичного триумфа, что никто не знает о том, что и вы были на амвоне, тоже совершили этот поступок? Вас не посадили, но это всё же был поступок.

Довольно долго я вообще не знала, что это поступок. Я не понимала этого, потому что мне об этом никто не говорил. Есть такая проблема у московской тусовки — недостаток поддержки.

Но, естественно, были моменты, когда меня дико распирало, очень хотелось кому то рассказать — ведь все тогда только и говорили что про Pussy Riot. Это была новость номер один, и мне очень хотелось сказать: «Блин, я тоже там была». Вот в этом духе. Я помню, что я в такие моменты и рассказывала кому-то из друзей, когда совсем уже не могла выдержать.

В целом, мне кажется, я достаточно адекватный человек и не завистливый. И я прекрасно понимала, что, грубо говоря, это награда в том числе и за два года тюрьмы. Катя ушла в тень по собственному желанию, и, возможно, всё происходило бы по-другому, если бы она захотела какой-то медийности.

Меня же не задержали, я не сидела, не голодала, со мной не случилось какого-то супертреша и так далее. Меня в какой-то момент отпустило, я жила, училась, всё у меня было хорошо. Поэтому я никогда не претендовала на такую же славу, как у Нади и у Маши. И даже сейчас, когда я об этом говорю, у меня нет задачи добиться компенсации.

Мне хочется сделать этот каминг-аут для того, чтобы самой высвободиться, потому что когда я, например, давала комментарий Льву (Левченко — редактору и репортёру The Village. — Прим. ред.), мне чисто на физическом каком-то уровне стало полегче. Я почувствовала, что мне не надо дальше тащить эту тайну. Мне просто хотелось закрыть, или в каком-то смысле открыть, эту главу. Рассказать об этом, а не выкрикнуть: «Эй, ребята, я там тоже была».

А когда девушки встречались с голливудскими знаменитостями, у вас не было ощущения: «ох, жизнь проходит мимо»?

В этот момент я думала: Мадонна мне неинтересна, но Бьорк, которая предлагала им вместе выступить… Я же всё-таки музыкант и занимаюсь музыкой уже пятнадцать лет, пять лет активно играю. Бьорк сильно повлияла на мой музыкальный вкус, я очень много её слушала, начиная, наверное, с семнадцати лет или в этом духе. И, конечно, когда появились такие предложения, я очень хотела участвовать, иметь такую возможность, но нет так нет. Странно в такой ситуации завидовать.

Вы обсуждали с кем-то, что хотите открыться? Вы больше не боитесь?

Ну вот мне недавно прилетело от друга, мол, откуда я вообще взяла информацию о том, что меня не могут посадить — если захотят, смогут. Но я уверена на сто процентов, что меня не посадят. Сейчас совершенно другая политическая повестка, есть гораздо более опасные оппозиционные фигуры, другие приоритеты. Происходит чёрт знает что: пандемия, журналистов сажают за одиночные пикеты. За давностью это дело никому уже не интересно, есть более насущные дела и темы.

Вы говорили, что вы не хотите больше скрывать эту часть своей сущности. Что это для вас в смысле идентификации?

Это и есть ответ на вопрос, почему я решила рассказать, что была там. В 2012 году со мной происходила очень странная история, и моим способом пережить это отчасти стала стратегия дистанцирования.

Но для меня важно, что в том же 2012 году я смогла внутри себя отыскать бесстрашие, очень юношеское и горячее желание протестовать, иметь активную политическую и гражданскую позицию. Я не уверена, что сейчас была бы способна на что-то подобное. Это была здоровская черта.

Рассказать друзьям
1 комментарийпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.