Star Views + Comments Previous Next Search Wonderzine

Хороший вопрос«Со стороны это выглядело довольно плохо»: Свидетельницы абьюза о своих чувствах

Пять историй вынужденного молчания и помощи пострадавшим

«Со стороны это выглядело довольно плохо»: Свидетельницы абьюза о своих чувствах — Хороший вопрос на Wonderzine

Ситуации насилия — физического или психологического — могут ввести в ступор, а пострадавшая сторона может начать искать причину произошедшего в себе. Переживать насилие не бывает просто, поэтому в такие моменты как никогда важно иметь близких людей вокруг. Но какие чувства испытывают люди, которые стали свидетелями харассмента или абьюза? Почему одни пресекают издевательства, а другие проходят мимо и не решаются заступиться? Поговорили с пятью женщинами, которые оказались в подобной (и очень непростой) ситуации.

Текст: Анна Козкина

Евгения

(имя изменено)

журналистка

 Я училась в школе, где не то чтобы сильно возбранялись отношения учителей с ученицами, всегда на эту тему было много шуток. Несколько моих подруг встречались с учителями. Одна девочка, правда, начала именно встречаться со своим классным руководителем вроде как уже после выпускного, но они и до этого поддерживали неформальные отношения.

В другом случае это была моя одноклассница и подруга. В десятом классе она стала очень много тусоваться с нашим учителем. В школе мы писали ежегодные научные работы, и он был её научным руководителем. Он преподавал предметы, которые ей нужны были для поступления в вуз, поэтому, с одной стороны, то, что они много общались, было логично. Но с другой — я в какой-то момент начала что-то подозревать. Уже когда мы были в одиннадцатом классе, она мне рассказала об их отношениях — я поняла, что мои догадки были оправданны. Она ещё до этого рассказывала, что у неё есть какой-то молодой человек постарше, что он ей пишет какие-то странные и обидные сообщения, что они часто выясняют отношения, она часто плачет. Ну и вообще он довольно грубый человек и как-то не очень классно с ней обращается. Когда мы выпустились, они продолжали встречаться, у них были серьёзные долгие отношения. Он возил её на учительские тусовки, и она всегда там чувствовала себя максимально неловко, а он не пытался как-то её туда включить. Они ещё года четыре провстречались, а потом разошлись. После разрыва она стала говорить, что это был ужасный опыт, который на неё очень негативно повлиял, что она никогда не была равным партнёром в этих отношениях.

Со стороны это тоже выглядело довольно плохо — как и могут выглядеть со стороны отношения шестнадцатилетней девушки и мужика на двадцать с чем-то лет её старше. Он и вёл себя как грубый мужик со специфическим юмором, всё время в присутствии других людей поддевал её, был недоволен, а она, очевидно, из-за этого расстраивалась. Всё их публичное взаимодействие было пропитано каким-то психологическим насилием: он всё время на людях её унижал, как будто ему было неловко, что он встречается с молодой девчонкой, и на её фоне пытался выглядеть лучше.

Если бы я сейчас наблюдала такое со стороны, то, наверное, попыталась бы как-то с ней поговорить. Но тогда был немного другой контекст. Мы обсуждали это, но совершенно в других категориях. Это было десять лет назад, и представления о том, что такое абьюз и харассмент, у нас не было, конечно. Понимание, что он выступает с позиции силы, что он учитель, а она ученица, что это не классно и недопустимо, не возникало.

Александра

художница

 Я сейчас понимаю, что этих историй у меня под сотню самых разных. Например, мы ездили как-то с сыном в Рощино на городской пляж. Там отдыхала компания, в которой отец ужасно обращался со своей маленькой дочкой. Он буквально выкручивал ей руки и тащил — то ли к воде, то ли от воды. Она совершенно не хотела с ним общаться. Ну то есть буквально физическое насилие над ребёнком происходило. Сидит вся компания выпивающая и просто молча смотрит на это обращение с девочкой. Она совсем маленькая и никак не реагирует, она в каком-то оцепенении. И я понимаю, что у меня никаких механизмов помощи тоже нет. Я подошла к ним и сказала: «Здравствуйте, я вижу, что у вас сложная ситуация, но я хочу сказать, что так делать не надо». И в этот момент вмешалась одна из женщин и стала говорить: «Вообще я психолог, а вот вы сейчас вмешиваетесь, а у них дома продолжается то же самое — и что вы будете с этим делать?» И от этого мне только ещё хуже стало. Для меня всё это нормализация насилия и нормализация этой беспомощности вокруг насилия. Самое ужасное — что все взрослые люди понимают, что это ужасно, и ничего не предпринимают, чтобы дать этому отцу понять, что это ненормально, что это осуждается обществом. В этот момент я очень чётко поняла, что практически никаких механизмов влияния на таких родителей нет. Это, конечно, ужасно. Думаю, должна быть какая-то критическая масса людей, которые в такой ситуации реагировали бы — вот это может изменить ситуацию.

У нас [в семье] домашнее насилие было нормальным явлением. Отец практиковал насилие ко всем окружающим, а окружал он себя, конечно, людьми, которые чисто физически были в два раза меньше. Я помню один такой момент. Я была младше в два раза. Папа тогда развёлся с мамой, и у него появилась новая жена. Она была и младше, и вообще малюсенькая. Я помню, что мы приехали к нему в его город, я была с дочкой. Он всегда был садистом, я всегда его боялась. И вот я слышу, что в другой комнате он её (жену. — Прим. ред.) опрокинул на пол и просто бьёт ногами. И я помню это оцепенение: мне было настолько страшно зайти, потому что я думала, что сейчас со мной сделают то же самое. Конечно, сейчас я бы уже не так реагировала. Чтобы выйти из этого оцепенения, должен быть успешный опыт противодействия насилию, чтобы ты не просто могла сказать «нет», а тебя поддержали, чтобы тебя не побили после этого, чтобы ты знала, что имеешь право остановить насилие и что ничего тебе за это не сделают. Тогда я этого не умела, а сейчас, конечно, через полжизни и останавливаю, и говорю, и обороняюсь.

Моя подруга проявляла агрессию по отношению к ребёнку. Это было что-то вроде оплеухи: «Ах ты такой-сякой, иди сюда». И ты видишь в этот момент унижение, и тебе понятно, что нужно вмешаться. В таких историях намного сложнее, чем в партнёрском насилии. Пара может расстаться, а она всё равно будет мамой ребёнка, они будут дальше жить вместе. В этой ситуации должен быть какой-то очень спокойный, трезвый разговор, чтобы сохранить отношения и с подругой тоже. По-хорошему, такую маму нужно просто выдернуть из этой ситуации, дать ей подышать, привести в чувство, дать понять, что с ней происходит, успокоить ребёнка отдельно, а потом всё обсудить. Но если это происходит потому, что у неё крышу рвёт из-за её человеческих, семейных проблем, то очевидно, что сама она это сделать не может.

В академической сфере сложно противостоять харассменту, если ты не хочешь потерять репутацию или место. Обычно женщины в конце концов или лишаются своего академического статуса, или приучаются закрывать на это глаза. Я узнала, что такое харассмент, когда уже оканчивала магистратуру. Я увидела его в летней школе — точнее, в последний день, где была огромная пьянка с каким-то неэтичным поведением пьяных людей. Я тогда села рядом с девушками, к которым преподаватель приставал, чтобы показать, что я тут, могу если что вмешаться, стала громко разговаривать. Он ужасно на меня рассердился. Это было очень неприятно, конечно, сильное разочарование. Я не смогла остаться в университете.

Зоя

продюсер спецпроектов

 Моя школьная подруга, с которой мы постоянно тусили, а потом ещё и учились вместе в институте, всегда была самостоятельной, свободолюбивой. Я привыкла, что она всегда относится к себе с нежностью. С партнёрами она никогда не допускала какого-то плохого отношения к себе и всегда с ними расставалась, если что-то её не устраивало.

Потом мы доучились, стали общаться меньше, видеться реже. У каждой появились свои компании, но мы всё равно дружили, списывались. И однажды я переехала в новую квартиру, позвала её в гости. Я знала, что у неё были отношения с каким-то новым молодым человеком — но я не знала никаких деталей. Когда она приехала, то выглядела немного странно, как-то иначе смотрела на людей, была подавленной. Раньше она бы залетела в квартиру с бутылкой вина, улыбалась бы и обнимала, мы бы долго смеялись и рассказывали, что у кого произошло за последнее время. Но теперь она выглядела напряжённой, постоянно смотрела в телефон и говорила, что ей нужно подтвердить, что она доехала, нужно сказать молодому человеку, что она добралась. Я подумала, может, он волнуется. Но чем больше она это повторяла, тем больше мне казалось, что это выходит за рамки нормального. Она постоянно писала ему, что находится у меня, и всё время сжималась, когда это говорила: «Вот я должна ему написать, я должна ему сказать, я должна сообщить, что я здесь». Она очень рано уехала. Сказала, что ей нужно быть дома до определённого часа, иначе будет пи***ц. Какого рода — не уточняла, но по глазам было понятно, что это какая-то неприятная история.

Она рассказала, что живёт с этим молодым человеком, она переехала к нему в Подмосковье, и что он требует рассказывать, где она находится, она должна спрашивать разрешения, чтобы куда-нибудь поехать, и так далее. При этом она не говорила, что находится в аду, из которого её нужно спасти. Мне хотелось вмешаться, но в силу возраста не хватало мягкости, чтобы правильно подойти к этой ситуации и помочь ей. Я не могла понять, готова ли она к какой-либо помощи. В тот момент её поведение меня взбесило, я говорила: «Хватит, ты что, будешь ему звонить? Не надо ему рассказывать. Перестань. Что ты делаешь?» Это была эмоциональная реакция, агрессивная, довольно-таки навязчивая. Если я бы столкнулась с такой ситуацией сейчас, я бы, конечно, не вела себя так, я бы попробовала мягко с ней поговорить и направить к психотерапевту. Я бы не бросалась советами и сконцентрировалась бы на вопросах.

В какой-то момент я узнала, что она разошлась с этим молодым человеком, и уже потом, когда мы виделись и обсуждали это, я разговаривала с той подругой, к которой я привыкла: с живой, жестикулирующей, с горящими глазами. Хохотушкой, весёлой, эмоциональной. Мы болтали, выпивали. Она рассказывала, что не понимает, что это за время такое было, а сейчас, оглядываясь назад, осознаёт, что это был какой-то ад, что это было абсолютно ненормально, что это было не похоже на неё.

Таша

дизайнер

 Я знаю эту историю с двух сторон. У меня есть лучший друг, мы с ним максимально близко общались, он снимал у меня комнату. У него была барышня. Она жила в Праге, у них был роман на расстоянии. Каждый вечер у них случался скандал, они созванивались часа на четыре и максимально драматично выясняли отношения. Я чувствовала себя ужасно. Обычно, если что-то не так на моей территории, я это сразу пресекаю. А тут накал драмы был такой, что я буквально ходила на цыпочках и боялась лишний раз вздохнуть, чтобы не выдать себя. Меня это раздражало, но я видела только одну сторону ситуации. Каждый вечер заканчивался тем, что мой товарищ говорил, что не знает, как жить, потому что он не может сделать лишний шаг в сторону. Что он её любит, но она не хочет переезжать в Москву, а он не может уехать к ней. Меня это всё терзало. Как человек, прошедший абьюзивные отношения, я считаю своим долгом говорить: «Ну ты же понимаешь, что это нездорово». Я всё это транслировала ему, и в конечном итоге мой товарищ сказал, что они это заканчивают.

В тот же момент его девушка резко приехала в Москву и оставила у меня свои вещи. Она запретила моему другу со мной общаться, пока они не расстанутся. Мы тогда прожили с товарищем ещё полгода. Осталась какая-то недосказанность, так что мне захотелось пообщаться со второй стороной этого конфликта. Мы встретились, и раскрылись какие-то совершенно удивительные вещи про то, что он её бил, что она хотела со мной подружиться, но он ей говорил: «Она такая классная, а ты ей не ровня, вам просто не о чем говорить, мне будет за тебя стыдно». Я вспомнила свои абьюзивные отношения, где я была в той же ситуации.

У меня был шок, когда вторая сторона рассказала, как это выглядело изнутри. Я долго не общалась с этим человеком, но потом встретилась с ним, и мы затрагивали эту тему. Я пришла к выводу, что это их дело, несмотря на то что испытала глубокую эмпатию к пострадавшей. С другой стороны, мальчик говорит, что он жутко виноват, что понимает свою вину. Я так понимаю, он действительно приносил извинения.

Если сейчас я увижу или услышу очевидный призыв о помощи, то да, я вмешаюсь. Если это близкий человек, то я в силу своего характера скажу всё, что об этом думаю. С другой стороны, я понимаю, что шанс, что человек меня услышит, примерно равен нулю. Возможно, это немного цинично, но спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Я не знаю, что делать, если не хватает характера это закончить. Наверное, я страдаю тем, что сужу людей по себе: если я ушла, то что же вам мешает?

Татьяна

UX-писатель / менеджер по локализации игр

 У меня с границами всё не очень хорошо, потому что у меня был отчим- манипулятор. Мне кажется, из-за него я испытываю ужас перед контролирующими мужиками, которые хотят обо всём знать: куда я пошла, кто этот человек, куда потратила деньги. Если я чувствую, что парень с такими замашками, то сразу ноги в руки и максимально далеко от него. Я думаю, этот страх меня всегда держал в тонусе.

Мои родители развелись, когда мне было восемь. Через пару лет мама встретила отчима. Сначала он был вроде нормальным, ничего особенного. А потом постепенно он стал очень контролирующим. Если мама говорила с каким-то мужчиной, его это бесило. Он хотел, чтобы она к нему была приклеена. Мне кажется, самое неудачное решение они приняли, когда начали вместе вести бизнес. На корпоративе он знал всех людей, и там ему кто-то сказал: «А вот мы видели, что она с кем-то говорила». Потом он вызывал её на ковер, расспрашивал — кто, что, чем она там занималась.

Его раздражало, что моя мама тратила деньги на меня — когда она чуть подороже что-то покупала или просто отправляла меня в летний лагерь. Он часто комментировал её внешность: «Что-то ты набрала», — или ещё что-то. А у меня мама и так с вечным ощущением, что что-то не так, что надо работать над собой. Он никогда не готовил, даже ложку сам не брал: мама, по сути, стала ему служанкой. Если он садился ужинать, нужно было ему всё подносить. Если забыла о приборах, он мог прикрикнуть: «А вилка где?»

Они были вместе двенадцать лет. Насколько я знаю, он никогда её не бил, но всегда было ощущение, что он может, если его чем-то взбесить. Идеальный план — притвориться, что тебя нет, и быть максимально незаметной в квартире. Мама, безусловно, закрылась, перестала быть жизнерадостной. Один из последних гвоздей в гроб их отношений был, когда они опять ссорились, а он сказал: «И вообще, ты должна быть благодарна, что я твою дочь никогда не бил». А я была в соседней комнате и всё слышала. Она сказала: «Ты вообще монстр». Вскоре после этого они расстались. Эти отношения меня травмировали. Мне кажется, это сделало меня той, кто я есть.

Однажды я познакомилась с девушкой в Берлине, в университете. Она из Болгарии, где всё сложно с гомосексуальными отношениями, а у неё там девушка. В их отношениях было очень много контроля. Девушка каждый день хотела, чтобы моя подруга ей звонила, много часов с ней разговаривала, описывала, что она делает, с кем она говорит, куда идёт. Если слышала новое имя, спрашивала: «А кто это? А почему ты с ними общаешься?» Если вдруг подруга проводила с кем-то слишком много времени, с точки зрения своей девушки, та начинала её пилить: «Ты не должна с ними общаться, а как же я?» Было очень много ситуаций, когда мы разговаривали за обедом между парами, а она постоянно печатала ей сообщения. Когда мы уже получше познакомились, она рассказала, что если она не отвечала, то девушка начинала манипулировать. Вроде: «Я не знаю, как жить без тебя, но тебе, видимо, всё равно». Она всегда срывалась и бежала ей звонить, чтобы убедить её, что ей есть до неё дело.

Думаю, она запуталась и не понимала, что это ненормально, когда тебя шантажируют. Было видно, что она несчастна. Когда мы стали ближе, я мягко спросила: «Когда ты общаешься с ней, что ты чувствуешь?» — «Ну, мне всё время страшно, что я не успею ответить на звонок, а она решит, что я изменяю ей или с друзьями встречаюсь, а не с ней разговариваю». Я даже не знала, что на такой дистанции можно так контролировать человека. Моя подруга даже не ходила никуда в свободное время в первый год нашего общения и большую часть времени проводила в звонках со своей девушкой.

Мне кажется, она сильно запуталась тогда в этих отношениях. Года через полтора она сказала, что надо их разрывать, что она поедет в Софию и скажет, что всё. Но в итоге она не решилась. Когда она вернулась в Берлин, в их отношениях снова начался контроль.

ФОТОГРАФИИ:  Dmitry — stock.adobe.com (1, 2, 3)

Рассказать друзьям
2 комментарияпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.