Views Comments Previous Next Search Wonderzine

Хороший вопрос«Бес обрабатывает»: Разные люди, ушедшие из монастыря, о своём опыте

Что они думают об этом сегодня

«Бес обрабатывает»: Разные люди, ушедшие из монастыря, о своём опыте — Хороший вопрос на Wonderzine

Разговор о религии едва ли бывает простым — ещё сложнее, когда речь идёт о людях, посвятивших себя Церкви, а потом от неё отказавшихся. Мы пообщались с тремя людьми, которые провели долгое время в монастырской среде, а потом с ней расстались, о том, как это произошло и почему они приняли решение вернуться в мир. Для всех троих это было индивидуальным опытом: кто-то жил в коммуне с репрессивными правилами, кому-то пребывание в монастыре казалось комфортным и наполненным смыслом.

Причины ухода из Церкви, конечно, бывают разными, а разочарование в религии и жизненном выборе может наступить по самым неожиданным причинам. Тем не менее речь в каждой из историй идёт о закрытых традиционалистских учреждениях с жёстким укладом, во многом это повлияло на решение наших героев уйти. Рассказываем, что они думают об этом сегодня.


В тексте сохранена лексика, которую используют сами герои.

Текст: Анна Боклер

Александр

филолог

  В конце 80-х к нашей семье присоединился Иисус. Он пришёл с Ариадной, маминой подругой из тусовки хиппи и рок-музыкантов. Ариадна пела на клиросе, была замужем за дьяконом, активно пропагандировала православие. Она убедила моих родителей креститься, венчаться, крестить меня. Потом религия стала очень быстро входить в нашу повседневную жизнь: у моей матери, художницы, на картинах проявлялись только христианские мотивы: Благовещение, ангелы с трубами. Мой отец, режиссёр, быстро потерял интерес к церковному укладу и ушёл жить к актрисе своего театра. Мама впала в сильную депрессию, её поддержал человек из кругов православных хиппи и деятелей искусства — иеромонах, изгнанный из Оптиной пустыни. Он стал руководить её возвращением к обычной жизни.

Маме всегда было комфортно опираться на сильных и уверенных людей. Она спрашивала иеромонаха Сергия, какую одежду купить, как сбить мне жар. Однажды она увидела, что я беру в ларьке мороженое. Дома случился конфликт: была среда — постный день. Поневоле я тоже стал соблюдать все обряды.

В школе меня воспринимали как ребёнка из религиозной семьи. Помню, ко мне подошла в коридоре девочка и спросила, попадёт ли она в ад за то, что некрещёная, — у меня не было сомнений, что попадёт. Сам я боялся покаяния, но считал это необходимой трудностью. Отец Сергий просил перед исповедью подробно писать ему всё про уныние, помыслы, поступки. Во время исповеди он комментировал это, злился, отчитывал — но я неизменно вставал в очередь именно к нему.

Потом Сергий открыл сестричество в Москве. Мама, естественно, поехала, взяла меня с собой. Мне он показался ужасным человеком: никак не объяснял правила, которые сам вводил, злился, называл сестёр дурами, кричал, говорил резко. Среди всего в этом заведении мне нравились только экскурсии в город на выходных. Но для этого мама спрашивала Сергия: «Благословите ли раба божьего Александра на экскурсию?» — и часто ответ был отрицательным. Считалось, что если пойдёшь без благословения, можно умереть и прямиком попасть в ад. Когда мы сталкивались, Сергий, бывало, публично кричал на меня. Я старался избегать его.

Послушание в огромной степени достигалось устрашением. Около кельи иеромонаха стоял ящик для писем сестёр друг про друга — с каждым разбирались публично. На стене были расписаны схемы грехов: какой из какого вытекает и к какой каре это в итоге приводит. Меня это, конечно, пугало. Не наткнуться взглядом на собственные грехи в этой схеме было невозможно.


Я так и не согласился пойти на «Иисус Христос — суперзвезда» — не представлял, как после такого вернуться к маме в сестричество

При стуке в комнату надо было произнести определённые молитвы и заходить, только если человек внутри скажет: «Аминь». Я всегда был стеснительным, не мог заставить себя произнести эту скороговорку и обычно ни к кому не заходил.

У меня была подруга — моя ровесница, тоже жила в сестричестве с мамой. Как-то иеромонах подошёл ко мне и сказал, что с этого дня запрещает нам общаться. То есть мы можем участвовать в общих играх воскресной школы, но обращаться словами к друг другу больше не должны: так как мы разного пола, это неизбежно закончится грехом. Нам было по девять лет.

Всё это время внешне у нас с мамой была относительно стандартная жизнь: я каждый день ходил в школу, мы ночевали в квартире, которую снимали вместе с другими сёстрами, приехавшими на послушание. Правда, всё свободное время я проводил в сестричестве. За прочитанные молитвы я отчитывался перед мамой. Во многих нужно было упомянуть духовника — формально у меня его никогда не было, но мама сказала произносить имя «Сергий».

Отец, судя по всему, долго не знал, где мы находились, — до одного случая. Храм был построен на месте бывшего кладбища. В советское время там был склад, а когда землю отдали сестричеству, видимо, произошло недопонимание: Сергий, поставив забор вокруг храма, отгородил и большую территорию парка рядом. Очень много семей с детьми, живших поблизости, требовали переставить ограждение. Разгорелся скандал, в храм приехали операторы программы «Времечко». Иеромонах Сергий вёл службу и был разъярён вмешательством — в общем, он разбил операторам камеру. Сейчас такой выпуск новостей назвали бы хайповым. Зато отец узнал, где мы. Он стал регулярно приезжать из нашего города в Москву. Папа всё время пытался открыть для меня другие ценности: водил в «Макдональдс», хорошо отзывался о капитализме, говорил, что человек не обязан во всём соглашаться с властью, показывал разные спектакли. Единственное, я так и не согласился пойти на «Иисус Христос — суперзвезда» — не представлял, как после такого вернуться к маме в сестричество.

Когда отец предложил вернуться в родной город и жить у него, я сразу согласился. Меня порядочно достало, что все сёстры с придыханием говорят о Сергии, спрашивают его о каждом шаге, стучат друг на друга, закрывают глаза на то, что он часто оскорбляет их. Не могу сказать, что после переезда я сразу стал счастливым. С одной стороны, я наконец освободился от правил сестричества, которые презирал. С другой стороны, я ещё долго втайне от всех читал молитвенное правило по вечерам — просил у Бога прощения за то, что я предал батюшку. Это сочеталось с тем, что отец постоянно обесценивал мать, её идеи, сестричество. Я ничего не мог сказать в их защиту и пробовал искупать это молчание молитвой.

Я бы хотел, чтобы при всех монастырях были психологические службы, которые оберегали бы детей. Когда мне было пять-шесть лет, мама несколько раз по благословению Сергия уезжала в паломничество примерно на месяц. Хотя она старалась выйти из дома, пока я спал, я почти всегда слышал скрежет в замке, бросался к маме и падал на пол у порога — но обычно это ничего меняло. Мама советовалась с отцом Сергием, но он списывал всё на бесовское влияние и говорил, что порка должна помочь. До сих пор мне тяжело принять, что священнослужитель так легко разрушил мою семью. Да, можно говорить, что это было переломное время в стране, что моя мать была очень внушаемой. Но кто-то должен был бы встать между ней и иеромонахом, преследующим свои интересы, — Бог или государство.

Сейчас я живу и работаю в Москве, поэтому мы видимся с мамой несколько раз в месяц. Встречаемся обычно в приёмной комнате сестричества, где сидит ещё несколько человек. Некоторые темы обсуждать трудно из-за мировоззрения в сестричестве — например, политику и депрессию. Но в целом мама очень близкий мне человек и мы хорошо ладим. В детстве я часто представлял, как сниму Иисуса с креста и буду заламывать ему руки, бить по лицу, отомщу ему за уход матери. Сейчас я, кажется, полностью проработал агрессию. Осталось просто одиночество — тем более что с отцом мы так и не поладили.

Анастасия

домохозяйка

  Моя религиозная жизнь начиналась с перебежек. В детстве меня крестили сначала по православному обряду, потом у мормонов — моя мама состояла в этой общине. У меня не было религиозных предпочтений — шла, куда звали. В десять лет меня отправили на лето в православный лагерь, и там я приняла осознанное решение вернуться в православную церковь, соблюдать заповеди. Но в подростковом возрасте подверглась музыкальному фанатизму и полностью отошла от Церкви — разве что не сняла крест с шеи.

Когда я уже была студенткой, к нам в гости приехала знакомая монахиня из того самого летнего лагеря. Она сразу отметила, что меня вразумить не получится и с беседами приставать нет смысла. Но перед отъездом подарила мне шоколадку и сказала, что её благословил для меня старец. Это, конечно, меня озадачило. Я ела шоколад и думала про Страшный суд, перебирала в голове картины этого дня. Я гуляла, накручивала себя страхами, и в конце концов меня пронзила мысль: если сейчас не покаяться, то на Суде мои грехи озвучат при всех! Чтобы было не так стыдно, уж лучше пусть это услышит лишь один человек — священник.

Я пошла на исповедь к первому попавшемуся отцу, он отругал меня и не пустил причащаться. Но я всё равно была счастлива, что сходила в церковь и покаялась. Ближайший к дому храм оказался под руководством архимандрита Наума Байбородина — старца, который вроде как благословил тот самый гостинец от знакомой монахини. Через четыре месяца он же благословил меня уйти к матушке Марии Серопян в монастырь.

Опыт монастыря я воспринимаю однозначно позитивно — это был лучший период моей жизни. Матушка была мне самым близким человеком, я спокойно могла ей рассказывать все-все свои мысли, это было похоже на психотерапию. Конечно, большую часть дня занимала работа, нужно было научиться молиться параллельно с ней. Многие сильно недосыпали.

Для чтения можно было использовать свободные часы в праздники. Какое-то время у меня было послушание в библиотеке. Там хранились только религиозные книги, но в целом подборка была очень хорошей. Все книги делились на опасные и безопасные. Опасные хранились в сейфе под замком, их я выдавала тем, у кого было благословение.

Вообще культурный досуг в монастыре был очень ограничен. Сначала разрешали смотреть несколько избранных видеокассет (среди них — «Остров» Лунгина), потом магнитофон ликвидировали. Специально личные вещи никто не досматривал, но каким-то образом все телефоны и книги сразу замечали и изымали. Встречи с роднёй — только по благословению, на территории монастыря. Домой в отпуск — примерно раз в пятилетку, только тем, кто крепок верой. Помимо контроля входящей информации, было запугивание. Говорили, что для спасения достаточно не уходить из монастыря, а для ушедших даже на этапе трудничества (трудники работают в монастыре добровольно и бескорыстно, в отличие от послушников не намерены в дальнейшем становиться монахами. — Прим. ред.) уготована дорога в ад.


Мне бы хотелось, чтобы у вернувшихся в мир была возможность пройти специальную терапию — слишком много остаётся непонятного на стыке двух пространств

Я понимала, что черты секты (сегодня использование этого слова считается некорректным из-за размытого значения и сложных негативных коннотаций. — Прим. ред.) в некоторой степени необходимы, чтобы сохранять учение в чистоте. Если б монастырь был открытой системой, всю его благодать выдуло бы мирским сквозняком. Это можно сравнить с теплицей: люди шли в такие места, потому что там изливалась любовь. Когда-то матушка благословила меня сходить прослушать курс Дворкина о сектах (видимо, потому что я в прошлом была причастна к мормонизму), и я отметила, что практически все их черты можно приписать и монастырю. Но у меня и к сектам в принципе нет сугубо негативного отношения.

Пожалуй, у меня никогда не было и не будет человека ближе матушки. Именно из-за неё годы в монастыре прошли не впустую. К сожалению, её гневливость в сложный для меня период поставила точку в монастырской жизни. Искушение, сломавшее меня, связано с ЛГБТ-помыслами. Иногда возникало такое желание, в монастыре это называли «бес обрабатывает». Я, естественно, обращалась к матушке. Та отказалась обсуждать это и перенаправила меня к пожилой монахине, сказав, что та должна понимать, что со мной делать. Мне выговаривали за грех, но преодолеть его не помогли.

Потом произошёл ещё один эпизод. Я неумышленно навредила одной из сестёр тем, что посоветовала ей почитать Нила Мироточивого. И не просто посоветовала, а указала на тот момент, что на Афоне запрещают жить безбородым юношам. «А у нас, — говорю, — тут вообще все безбородые! Вот же ж искушение!» Оказалось, что эта сестра целый год тоже страдала от запретного влечения к девушкам, — и тут я ещё подкинула помыслов. Потом стали происходить странные вещи. Она угрожала побить сестёр палкой, если будут приставать — причём практически никто не понимал, что это значит. Она говорила, что все ходят на службу не ради службы, а потому что чувствуют к ней влечение. В это время между нами проявлялось что-то вроде взаимности. В итоге я не выдержала и поняла, что лучше уйти мне. Та сестра уже приняла постриг, а мой много лет откладывался — видимо, из-за греховных помыслов, говорили, что у меня есть риск выйти замуж. Тогда физическое бегство казалось мне единственным выходом. Я решила уйти в отшельничество, бежала ночью, была готова голодать и положиться на волю Бога. На следующий день меня поймали, сняли подрясник, выдали чью-то юбку, мои документы и увезли к маме.

Дома я ощущала крах. Залезла в интернет. Не знала, где взять одежду, чтобы продолжить побег на Алтай. Размышляла, почему Бог прервал этот побег. Много всего думалось. Первое время очень тянуло обратно — постоянно снился монастырь. Разумеется, ни с кем из оставшихся мы больше не общались. Однажды я решилась прийти на службу просто как прихожанка — так меня выгнали. Сёстры сказали, что сейчас зайдёт матушка, нельзя, чтоб она видела меня здесь. Сказали идти в другой храм — а в глазах и голосе такая ненависть, будто я всех сестёр изнасиловала и прощения мне нет. Зато в тот день я увидела сестру, ради которой ушла из монастыря, — значит, она осталась служить и я не зря всё сделала. Это меня немного успокоило.

Я нагуглила монаха Баранова, который за некоторое время до того ушёл из соседнего монастыря. Начали общаться, потом и поженились. Михаил, мой муж, атеист и антиклерикал. Для меня же стать атеисткой — это перестать существовать. Бог реальнее, чем я сама. Опыт богообщения никак не вырежешь. На этой почве у нас были постоянные конфликты, и два последних года я живу далеко от Михаила — уехала. Забрала нашего сына и воплощаю идеал старца — жить на земле со своим огородом и печкой. Близких друзей нет, общаюсь в основном только с сыном. Каждый день я колю дрова, воду таскаю с колонки, творю Иисусову молитву. С остальными молитвами туго.

Невозможно изменить среду и не изменить веру. Я была раньше строгой, сейчас либералка. Меня не покидают мысли уйти куда-то в отшельничество на старости, но у сына недавно диагностировали аутизм, его надо ставить на ноги, и непонятно, сколько лет это займёт.

Представьте, что в один миг все друзья и вся родня духовная превращаются в каменные глыбы, которые не видят и ненавидят тебя. Это боль, травма. Я думаю, что поэтому нужен реабилитационный центр для ушедших, вне зависимости от того, осталась у человека вера в Бога или нет. Я размышляю о правильности ухода и по сей день, веду блог, куда пишу об этом.

Мне бы хотелось, чтобы у вернувшихся в мир была возможность пройти специальную терапию — слишком много остаётся непонятного на стыке двух пространств. Я хотела бы разобраться, на каком моменте допустила ошибку. Почему Бог оказался не таким, как я надеялась, и не допустил, чтобы я ушла в полное одиночество. Как быть с блудной страстью сейчас — и ещё множество других мыслей осталось. Гештальт не закрыт.

Валентина

художница

  У меня всё началось с заброшенной церкви, куда мы ходили с друзьями по художественному училищу. Тусовались с гитарой, готовились к экзаменам. Один раз ко мне пришло вдохновение: я написала лик Христа прямо на алтарной стене, высотой три метра. Через некоторое время в эту церковь стали ездить паломники: лик сочли нерукотворным. В здании навели порядок, стали проводить службы.

В то время я никак не могла вылечить язву желудка, сильно мучилась. Друзья постоянно напоминали, что женщинам запрещено входить в алтарь и хорошо бы мне пойти покаяться за это, прежде чем рассчитывать на исцеление. Хотя мне казалось, что тот спонтанный перформанс с ликом привёл разве что к моментальному восстановлению церкви, я все же сходила к священнику на исповедь. Это был молодой юрист, третий день рукоположённый в священники. Конечно, в конце восьмидесятых часто в сан приходили люди, не имеющие духовного образования: нужно было быстро развивать общину. Священник сказал, что сам с таким не сталкивался, у него нет опыта, и направил к знакомому старцу. Тот отправил к следующему. Все они объясняли мне, что нужно раскаяться. Говорили, что источник моих деяний — прелесть (обманчивая святость, построенная на гордыне).

Я осталась при церкви. Мы решили жить как первые христиане, опираться на принципы общины, вместе следовать вере, вместе воспитывать детей, быть готовыми к гонениям. Мы, как и многие, ждали конца света в 1998 году и старались подготовиться к этому моменту, проживая жизнь должным образом. Это напоминало семью, где кормят и одевают, не спрашивая денег, есть любовь и поддержка. Но мне кажется, человек не может фонтанировать только бескорыстной любовью долгое время — выгорает.

Когда мне было тридцать три, я всё ещё сильно болела, болела и моя маленькая дочка. Я съездила к старцу спросить, что вообще могу сделать. Он ответил, что жить мне осталось совсем мало, а со своими грехами я отправлюсь прямиком в ад. Предложил спастись через постриг в миру, остаться с дочерью дома, но выполнять монашеское правило (утренние и вечерние молитвы, пятьсот Иисусовых молитв, три канона, одну главу из Евангелия и две главы из Апостола, а также одну кафизму из Псалтири), носить под одеждой монашескую символику, держать это в тайне от других людей. У меня не было причин не поверить старцу — он считался прозорливым, и к нему приезжали за советом люди из других регионов. В монастырь меня призывать не имело смысла, болеющие люди обычно не могут там быть полезными.

Мне обещали тайный постриг, однако всё пошло немного не так: во время обряда храм был полным, все знакомые по общине меня узнали. Когда я доехала до дома, мне сообщили, что старец позвонил игуменье в соседний монастырь, сказал, что я скоро к ним приеду. У меня никогда не было такой мечты, поэтому я пожила там всего месяц. Меня направили на обычные монашеские послушания и в воскресную школу преподавать иконопись. Обычно послушания с детьми нежелательны для монахинь — это считается сильным искушением. Меня это не касалось, так как я уже хорошо знала мирскую жизнь и растила дочь. Моя дочка, кстати, первой начала ходить в этот монастырь на занятия, была там как дочь полка. Поэтому материнство меня не останавливало при уходе из мира; нам обеим нравилось проводить там время. Через месяц мы по моей просьбе уехали домой, но жили в двух остановках от монастыря. Я ездила преподавать в воскресную школу, да и в целом всё свободное время мы проводили там.

До монастыря я жила по куда более строгому уставу. Сейчас я называю опыт до монастыря зоной строгого режима, а время в монастыре — общим режимом. В этот монастырь приезжало много высокопоставленных чинов — духовных и мирских, поэтому не было материального аскетизма.


Каждый вечер ты каешься перед сном, как перед смертью, каждую проповедь говорят про Страшный суд, расплату, которая ожидает на нём

Матушка и почти все сёстры были из одной деревни, у них были прочные и давние связи, поэтому обстановка была тёплой. Не могу вспомнить каких-то унижений или иерархии, не было никакой травли. Матушка во всём старалась поддерживать, к ней всегда можно было обратиться за советом. Но меня очень настораживало, что в этой среде не принято быть здоровым. Говорят: Бог посетил тебя болезнью, а если ты здоров, то, можно сказать, тебя не посещали. К здоровью никто особо не стремится.

Был постоянный страх конца света, гибели души, попасть в ад. Каждый вечер ты каешься перед сном, как перед смертью, каждую проповедь говорят про Страшный суд, расплату, которая ожидает на нём. Каждый день читаешь жития святых, где снова масса страхов и страданий. Эта атмосфера очень давила ментально.

Меня это в своё время немного отрезвило. Когда люди с высшим образованием сидят благостные, говорят, что ангелы уже посетили их и зовут, — понятно, что это уже не молитвенное состояние. Когда ты разговариваешь с Богом, это можно назвать молитвой, когда Бог начинает тебе отвечать, это, как правило, болезнь. Даже в нашем прекрасном монастыре, к которому у меня нет вообще никаких претензий, были эпидемии психических заболеваний. И учёные, и известные люди там оказывались и подкашивались от болезни.

Я ушла молча, ни с кем не попрощавшись. Переехала в Эстонию. Здесь меня никто не знал, и я нарушила всё, что могла, максимально быстро — в том числе познакомилась со множеством эзотериков и психологов. Была долгое время в депрессии. В нашем монастыре были действительно прекрасные люди, и я скучаю. Но понимаю, что сейчас нет никакого ресурса на встречу: они не поймут ухода, а я никак не смогу объяснить, что им самим лучше было бы там не оставаться.

Основная моя задача на ближайшее время — написать книгу о реабилитации после. После её выпуска деваться будет некуда, я заинтересована продвигать её, буду готова к открытому конфликту. Девять месяцев я писала каждый день, основная боль ушла.

Ещё в Эстонии я стала преподавать иконопись как арт-терапию. Иконопись считается сакральным искусством, научиться которому можно только в недрах церкви. Но люди из очень разных кругов тяготеют к нему. На самом деле техническую часть можно понять за несколько месяцев. Люди начинают очень быстро рисовать лики. Я считаю важным работать с десакрализацией такого искусства.

Думаю, очень многие остаются в монастырской среде, потому что уже не понимают, кто они в реальном мире и на что там жить. Моя личная реабилитация — это праздник непослушания, через намеренный бунт выбиваешь своё послушание. Других способов я не знаю. В православии есть байка: сколько лет служила греху, столько и будешь это искупать. В обратную сторону должно работать так же. У меня семнадцать лет активной церковной жизни, одиннадцать я на свободе, так что через шесть лет, наверное, полностью «нормализуюсь».

Сейчас я отчётливо воспринимаю монастырь как лохотрон. Немного стыдно, как обычно и бывает, когда ты вляпался в какой-то тупой развод. Такие глупости, как вера, Высшему начальству не нужны. Когда видишь, чего достигли твои друзья-ровесники, что они успели, где они сейчас и где ты — обидно. Но я понимаю, что у меня свой путь и на нём, по-хорошему, надо строить арт-проект.

Изображения: Adam Ján Figeľ — stock.adobe.com (1, 2), jennyrainbow — stock.adobe.com

Рассказать друзьям
27 комментариевпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.