Views Comments Previous Next Search Wonderzine

Хороший вопрос«Вырос — не изменился»: Люди о том, как ощутили свою трансгендерность
в детстве

Почему это нельзя «перерасти»

«Вырос — не изменился»: Люди о том, как ощутили свою трансгендерность
в детстве — Хороший вопрос на Wonderzine

Существование трансгендерных людей принято замалчивать, а трансгендерных детей считать «жертвами пропаганды». Всё это несмотря на научные исследования, доказывающие, что трансгендерные люди с детства знают, кто они и чего хотят. Известно и то, что непринятие этого факта со стороны семьи может приводить к смерти ребёнка или сильно вредить его психике. И тем не менее многие считают трансгендерность чем-то, что можно «перерасти». Мы собрали истории взрослых, которые подозревали о своей трансгендерности с детства — многие, даже не зная этого слова.


В ТЕКСТЕ ИСПОЛЬЗУЕТСЯ ЛЕКСИКА, которую употребляют в отношении себя сами герои. В тексте также содержится описание насилия.

Интервью: Айман Экфорд

Валерий

37 лет

   Я трансмужчина, мне тридцать семь, я совершил переход четыре года назад. Впервые я ощутил себя мальчиком, когда мне было пять лет. Незнакомая продавщица на рынке обратилась ко мне в мужском роде. Раньше обо мне так никто не говорил. В тот момент я понял, что сейчас мир говорит со мной, а не с тем, кем считают меня родные.

Друзей у меня в детстве не было — я был очень нетерпим к чужим слабостям, поэтому играл сам с собой. Чаще всего это были ролевые игры. Иногда эти роли я отыгрывал с мамой, приглашая её поучаствовать. Я никогда не хотел быть собой. Я был солдатом Красной Армии, принцем, даже собакой — но не собой. Мама считала, что в обилии мужских ролей в играх выражается мой характер, и всерьёз не воспринимала. Никому из родных я не говорил, что я мальчик. Я знал, что это внешне совсем не так, и что у меня нет доказательств своей правоты.

В подростковом возрасте мне всё чаще хотелось, чтобы окружающие люди считали меня парнем. Лет с двенадцати я иногда скрывал растущую грудь, одевался в балахоны и представлялся незнакомым людям парнем. У меня появилась гендерно-неконформная подруга, с которой мы, когда нам было лет четырнадцать, гуляли по городу в свободной одежде и разговаривали как два парня. Верят нам или нет, нам было плевать, мы получали удовольствие. При этом я всё время был в денайле (от английского denial — отрицание, состояние, когда трансгендерный человек отрицает собственную идентичность и пытается жить соответственно приписанному при рождении полу — Прим. ред.). Я был абсолютно уверен, что нет иного выхода, кроме как прожить жизнь женщиной, раз уж я ею родился. Отношение к женщинам в рок-тусовке, где я крутился, было вполне пристойным, никто не считал, что девушки должны вести себя как-то иначе, чем парни, поэтому меня всё более-менее устраивало.

Я бросил попытки вступить в отношения с девушкой, в которую влюбился, потому что считал, что девушки должны встречаться с мальчиками, а не друг с другом. Только в восемнадцать лет я встретил девушку, которая поняла мою ситуацию и рассказала, что можно всё изменить. С тех пор я живу как мужчина. Эта девушка осталась со мной, и мы до сих пор вместе.

Родители сначала восприняли моё решение как очередную игру, но постепенно убедились, что я не шучу. Поначалу мама была очень расстроена, отказывалась принимать меня мужчиной. Большое счастье, что она не отказывалась меня любить. Папа принял почти сразу, и до недавнего времени я не знал, чего ему это стоило. Он переживал не меньше матери, но держал всё в себе. Я очень благодарен родителям, они всегда принимали меня, даже если это было им трудно. Сейчас мы постоянно общаемся, мы по-прежнему семья, я для них сын.

Основные проблемы с принятием окружающих были не у меня, а у моей девушки. Именно ей наши друзья, которые знали меня ещё как женщину, высказывали, что у меня «не всё в порядке с головой», что мы с ней просто лесбиянки, которые пытаются обмануть всех, и прочее в том же духе. Мне никто ничего не высказывал, и я долгое время был в неведении. Узнав, я попробовал объяснить им, что происходит. Один человек всё же понял меня, и мы сейчас общаемся, как и раньше. С остальными я без сожаления прервал отношения.

Все эти годы я не знал, куда обратиться, чтобы совершить переход. Поэтому просто жил, как мужчина, утягивал грудь, прятал паспорт. В течение этих лет мне не раз казалось, что теряю рассудок, понимаю этот мир неправильно. Тогда я обычно надевал одежду моей девушки и шёл гулять по городу. Максимум через три часа меня начинало тошнить от взглядов на меня, от отношения ко мне. Это было неприятно и больно. Я бежал домой, переодевался в штаны, и когда снова выходил на улицу, ощущал гармонию с миром.

Сейчас я чувствую себя абсолютно счастливым человеком. У меня хорошая, любящая семья, прекрасные принимающие друзья. Когда-то я бросил учиться из-за дисфории, а сейчас продолжил обучение, и мне очень нравится. Моя жизнь теперь действительно моя. Не представляю, каким кошмаром она бы стала, если бы я продолжил убеждать себя, что я женщина.

Айман

24 года

   Я поняла, что я небинарный трансгендер, когда мне было года три, когда я и слов-то таких не слышала. Воспоминания о том времени остались довольно смутные. По иронии, всё началось с персонажей — ими всё и закончилось. В детстве я обожала рассказы Киплинга о Маугли, и всё, что с ними связано. Я хотела, чтобы меня называли Маугли и исключительно в мужском роде. Но когда родственники решали, что я «заигралась», они начинали вести себя очень странно. Я уже не могу вспомнить их слова, их насмешки, но помню свой страх, потому что мне казалось, что они в буквальном смысле теряют рассудок.

Ещё помню, какой глупой я себя чувствовала оттого, что не могла понять, что значит «быть девочкой» — разве я уже не родилась с женскими половыми органами между ног? Что это может ещё значить кроме физиологии? Но тогда я даже была не в состоянии сформулировать этот вопрос.

Я могла только пойти на компромисс. Лет с пяти я сознательно стала говорить о себе исключительно в женском роде и старалась интересоваться вещами, которые называли «девчачьими». Но ни о какой женской гендерной идентичности по-прежнему не могло быть и речи. Для меня гендер был всего лишь грамматическим конструктом, окружённым странными предрассудками.

Родители были верующими православными, и с каждым годом становилось всё хуже. Я знала, что бог создал Адама и Еву, знала, что на женщине лежит грех за совращение Адама, и что она должна подчиняться мужу. Ещё я знала, что если не буду «правильной христианкой», то попаду в ад. Я так боялась, что лет в семь даже некрасиво написанное слово «бог» могло вогнать меня в ступор до конца дня, а к окончанию школы я потеряла дееспособность из-за цикла обсессивно-компульсивного расстройства, основанного на религиозных страхах.

Всё это время мне казалось, что я живу не своей жизнью. В двенадцать лет я уже знала, что «правильной христианкой» полностью мне быть не дано — я не могла стать хорошей «степфордской женой» и врать себе настолько, чтобы отказаться от интереса к бизнесу и политике. Так что мне пришлось стать феминисткой. Именно пришлось — если бы я могла отказаться от своих убеждений, чтобы не бояться вечных мучений, я бы это сделала. Я придумала для себя убедительную трактовку ощущений: я не хочу быть девочкой из-за того, что у женщин в культуре второстепенная роль. Лет в двадцать я узнала, что «изобретённую» мною лет в двенадцать теорию трансгендерности разделяют многие радикальные феминистки.

Но появление хоть какой-то гендерной идентичности не лишило меня страха. Хотя быть «неправильной» женщиной было лучше, чем быть «извращенцем», это все равно было грехом. К тому же в подростковом возрасте я стала чувствовать, что в сексуальном плане меня привлекают женщины, так что роль «содомита» была неизбежна.

Странно, но весь свой подростковый возраст я боялась ада, не понимая, что уже живу в аду. Я была лишена не только права на идентичность и свободы слова, но и самой возможности чувствовать. Отец считал страх ещё одним страшным грехом, а поскольку тот бог, которым он пугал меня лет с двух, был моим главным страхом, это был замкнутый круг. Отец орал, что «бог любит всех, кроме боязливых», даже когда у меня была температура под сорок, и я пришла к нему, потому что у меня начались галлюцинации. Он обвинил в моей болезни бесов и страх. На бесов в моей семье вообще списывалось всё, что не нравилось отцу. Если бы мне каким-то чудом удалось рассказать родителям о трансгендерности, то в ней наверняка бы тоже обвинили чертей.

Ситуация улучшилась, когда я наконец-то свалила от своей семейки. Я решилась стать ЛГБТ-активистом: вначале как союзник, потом как «открытая лесбиянка». Я стала писать статьи о гомосексуальности и христианстве и параллельно занималась аутичным активизмом. Среди аутистов в процентном отношении больше трансгендеров, так что благодаря активизму я стала встречать много трансгендерных людей, похожих на меня, в том числе небинарных трансгендерных людей.

Но принятие трансгендерности пришло не сразу. Вначале я поняла, что гендер и гендерные стереотипы — разные вещи. А потом мне помогли изображения мужских персонажей из фильмов, которых мы обсуждали с женой — как я говорила, всё началось с персонажей, ими и закончилось. Я поняла, что небинарна, что никогда не смогу вписаться в узкие рамки гендерной бинарности, да мне это и не надо. Дома в речи я обычно использую мужской род, на консультациях с психотерапевтом чередую гендер, при письме использую женский род, а в английском языке и вовсе пользуюсь местоимением they, и меня это устраивает. Я не парень и не девушка: я — это я, и мне это нравится.

Вот только мне до сих пор иногда снятся кошмары об отце, который заставляет жить с ним под одной крышей и называть себя женщиной. Я не общалась с отцом больше года, но не уверена, что когда-нибудь перестану его бояться.

Диана

27 лет

  Моя идентичность — следствие ощущения неправильности тела. Сколько себя помню, всегда было чувство, что что-то не так. В детстве в меньшей степени — детские тела очень похожи, но чем старше я становилась, тем сильнее был диссонанс. Это было физическое ощущение, сравнимое с неудобством от слишком маленького ботинка или затёкшей конечности. Моё тело было не таким, каким должно быть, мне в нём словно было тесно. И чем старше я становилась, тем больше было несоответствий. Каждый человек примерно знает, как выглядит его тело, из каких частей состоит, и даже лёжа с закрытыми глазами ощущает, где в его теле что находится. Я тоже, но моё тело не соответствует ощущениям.

В детстве я не знала, как это выразить. Я была тихим любознательным ребёнком. Мне всё было интересно: я понимала, что мне не хватает знаний, чтобы понять, что не так, и я стремилась к ним. Эта социальная роль забитого ребёнка-ботаника в сочетании с постоянным дискомфортом в теле превратили меня в объект травли в детском саду и школе. Я очень рано почувствовала, что бывает, когда ты отличаешься от других людей, и уже не стремилась рассказывать окружающим ещё и о своих трудностях с телом.

Проблем добавляло и то, что окружающие считали меня не той, кем я себя ощущала. Каждый раз, когда ко мне обращались в мужском роде или навешивали на меня мужскую социальную роль, это причиняло мне боль. Даже не из-за стереотипов, а просто из-за того, что это бередило моё ощущение, что что-то не так, напоминало о нём.

Я впервые смогла выразить, что со мной, лет в шестнадцать. По иронии судьбы, благодаря жёлтой прессе, в которой была заметка о других таких людях. Так многое сразу встало на свои места! Я молчала об этом до девятнадцати, после чего попыталась впервые пройти диагностику. Закончилось это плохо: врачи придумывали мне диагнозы, которые впоследствии ни один специалист не подтвердил, удерживали меня на лечении, общались с семьей и убеждали моих родителей, что всё это — то ли придурь, то ли бред. Родители до сих пор меня не принимают. Даже несмотря на то, что сами не доверяют тем врачам. Это посадило в них стойкое семя надежды, что всё пройдет, что если я постараюсь, то смогу быть такой, какой они хотели бы меня видеть, и жить тем, что в обществе считается «нормальной» жизнью. Они не верят, когда я говорю, что не смогла бы так жить и что это свело бы меня в могилу.

Спустя годы, мне удалось совершить социальный переход: сменить внешность и документы. Я всё ещё не чувствую себя в достаточной степени собой, потому что не могу позволить себе необходимые операции, но я как минимум жива. Это вряд ли было бы так, если бы я не совершала трансгендерный переход. Спустя годы и десятки врачей ничего не изменилось — такое не проходит само, это не перерастают.

Сейчас в моей жизни не всё гладко: общество ставит палки в колеса таким людям, как я, у меня было много конфликтов и бед, из которых мне не удалось выйти психологически и финансово без повреждений. Я всё ещё не выгляжу так, как должна. Но по крайней мере, я приближаюсь к своей цели. Надеюсь только, мне не придётся идти до старости.

Евгений

16 лет

  Думаю, осознание, что ты не тот, кем тебя считают — это не резкий и неожиданный процесс. Осознание скорее похоже на длинную дорогу, на которой рассыпаны кусочки паззла, который тебе приходится собирать. Но картина становится ясной, даже когда ты получил только треть полного рисунка.

Я отчётливо помню первый случай, когда я сильно разозлился. Мне было где-то лет пять или шесть, это было в детском саду. Девочки и мальчики у нас всегда играли раздельно, у девочек были куклы, у мальчиков конструктор и машинки. Я, в общем-то, никогда не был против того, чтобы играть с куклами, но мне не нравился сам факт того, что мне нельзя играть со всеми игрушками. Как ни странно, я понимал, почему другим девочкам не разрешали играть на территории мальчиков, но не понимал, почему нельзя было и мне.

И я всё-таки перелез на сторону мальчиков. Они очень разозлились, кричали, чтобы я вернулся. Я им не ответил и, хмурясь, начал один молча играть с конструктором — они смотрели на меня, как коты на собаку, сорвавшуюся с цепи. Помню, воспитательница заметила это: «Ты девочка, поэтому должна играть с остальными девочками». Тогда-то я и разозлился, попытался с ней поспорить, но ничего дельного и убедительного не выходило. Тогда я бы не сказал, что я мальчик, но и уверенно назвать себя девочкой тоже не смог бы. Я чувствовал себя чем-то «другим», «странным».
Лет в шесть-семь я сказал матери: «Я хочу быть мальчиком». Она ответила: «Девочкой тоже быть хорошо». Я покачал головой и сказал: «Да, но это другое». Она лишь посмеялась и попыталась объяснить, что я не могу стать кем-то другим. Она не злилась, спор продлился недолго, но я чувствовал, что должен сказать что-то ещё. Проблема была в том, что у меня не было нужных слов.

Оглядываясь, я вспоминаю ещё одну вещь. Я с детства очень люблю мультфильмы. У меня было много любимых персонажей, и многие из них были довольно феминными парнями. От таких я до сих пор прихожу в восторг. Помню, если в мультфильме появлялся парень с феминной внешностью или феминным стилем движений, я улыбался во все зубы и думал: «Я хочу быть, как он!». Когда же на экране были девушки с похожей внешностью и движениями, я был равнодушен. Да, они были милыми, но мне они казались кем-то другим и имели меньшее значение.

Где-то в одиннадцать лет я познакомился с одной девушкой во «ВКонтакте». Она разбиралась во многих вещах лучше, чем я, и знала термины, которых я не знал. Думаю, она сильно повлияла на меня. До встречи с ней я даже особенно не думал о многих вещах. Как-то она рассказывала мне об игре и упомянула, что одна из её героинь — томбой. Я спросил у неё, что это значит. Она как-то странно это объяснила — было больше похоже на описание трансгендерности. Я всполошился и обрадовался, ведь я думал раньше, что такой единственный в природе, и пошёл искать больше информации. Долгое время я называл себя томбоем, но потом все-таки узнал, что это не тот термин, которым мне следует себя описывать. Я узнал о трансгендерности в комментариях под каким-то комиксом, почитал больше. Никакого: «Эврика! Я трансгендер!» на этот раз не испытал, просто принял как должное. Единственное — стало стыдно, что так долго называл себя неправильно.

Помню, как рассказал, что я трансгендер, одноклассницам. Они меня проигнорировали. На следующий день я пришёл в школу в юбке. Они сказали: «Ага! А ты говорила, что чувствуешь себя парнем! А юбку надеваешь!». Я тогда очень разозлился. Вспоминал о феминных парнях из аниме или мультфильмов, по которым понять, что они не девушки, можно, только когда они это скажут. Почему их не называли девушками, когда они надевали юбки? Я что тогда, что сейчас считаю это двуличием.
Потом я совершил каминг-аут перед матерью, примерно лет в тринадцать с половиной. Она меня за это избила. Она меня вообще часто за всякую чепуху била, вместо того чтобы спокойно поговорить, поэтому я в какой-то степени привык. Раньше, когда она делала это, я пытался притворяться, что изменился, но в тот раз перешёл в другой режим: чем больше ты меня будешь бить, тем громче я буду говорить, что я не тот ребенок, каким ты меня считала. Когда она била меня, я кричал ей: «Сильнее!» и специально, назло смеялся над ней. Иногда, когда она прекращала, я продолжал смеяться и говорил: «Это ты называешь битьем? Думаешь, ты хоть что-то этим изменила?».

Был период, когда она прекратила меня бить за трансгендерность, и я даже подумал, что она меня приняла, однако нет. Я расслабился и как-то сказал ей что-то, используя по отношению к себе мужской род. Она взбешённо на меня посмотрела и сказала: «Ты специально меня выводишь?». Я спросил, что она имеет в виду, она сказала: «Ты девочка. Зачем ты делаешь мне больно?». Я закричал, выругался матом, и она меня опять побила. Биологический отец знал, что она меня била, но ничего с этим не делал, лишь иногда говорил: «Тань, ну прекрати уже, ты этим ничего не изменишь. Она вырастет и изменится». Прошло несколько лет. Сейчас мне почти семнадцать. Мое осознание, что я трансгендер, никуда не ушло. Вырос — не изменился.

ФОТОГРАФИИ: kuco — stock.adobe.com (1, 2)

Рассказать друзьям
36 комментариевпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.