Views Comments Previous Next Search Wonderzine

Личный опыт«Гомофобия есть везде»:
Я психолог и работаю
с ЛГБТ-людьми

Екатерина Петрова о сложностях профессии в России

«Гомофобия есть везде»:
Я психолог и работаю
с ЛГБТ-людьми — Личный опыт на Wonderzine

Обращаясь за консультацией к психологу или психотерапевту, важно найти «своего». Значение имеют не только профессиональные характеристики, но и то, насколько захочется открыться именно этому человеку. Вопрос доверия и понимания особенно важен для ЛГБТ-людей: из-за уровня гомофобии и трансфобии есть риск столкнуться со специалистом, который, наоборот, навредит. Психолог, феминистка и ЛГБТ-активистка Екатерина Петрова рассказала о работе с ЛГБТ-клиентами, гомофобии в научной среде, выгорании и удовольствии от дела.

Интервью: Ирина Кузьмичёва

О призвании

Профессия психолога не самый очевидный выбор для подростка в начале нулевых. В четырнадцать лет я впервые пообщалась со школьным психологом, и это было что-то совершенно новое: оказывается, среди взрослых можно найти человека, который тебя выслушает, постарается понять и поддержать. Для меня это было критически важно: первая любовь (конечно же, невзаимная), сложные отношения с родителями, меняющаяся картина мира — всё пришлось именно на тот возраст.

В старших классах школы мне попались книги по популярной психологии, и меня захватила идея, что можно научиться «правильно» и «эффективно» жить. Некоторые вещи я пробовала на себе, и они давали результат. Это были штуки, которые работают в подростковом возрасте, когда ещё мало опыта общения: «больше улыбаться» и «быть позитивнее».

Я поступила на факультет психологии СПбГУ; потом, защитив диплом, — в магистратуру РГПУ им. Герцена. Важный результат учёбы — встреча с Марией Сабунаевой, которая преподавала гендерную психологию. Она организовала психологическую службу в «Российской ЛГБТ-сети» и ЛГБТ-инициативной группе «Выход», которые в те годы были ещё единой организацией, и предложила мне присоединиться.

Мы не можем требовать от психологов, чтобы они испытывали на себе все проблемы, с которыми к ним обращаются, как не можем требовать от врачей болеть всеми недугами

Параллельно я работала в кризисном центре для женщин, пострадавших от насилия. Помимо консультаций по телефону доверия я занималась социальным сопровождением пострадавших — по травмпунктам, больницам, отделениям полиции, в аптеки и магазины, разговаривала с ними. Кроме того, мы тогда помогали и пострадавшим от торговли людьми, которых вовлекали в секс-рабство. Я проработала в кризисном центре семь лет, год координировала убежище: следила, чтобы юристы, психологи и социальные работницы действовали согласованно. Это помогло мне понять, как необходима комплексная поддержка в сложных ситуациях. К сожалению, ни один психолог не в состоянии сопровождать человека в суде или предоставить безопасное жильё — и в то же время без психологической помощи пережить травмирующие события почти нереально. Этот опыт помог мне в Красном Кресте в Петербурге и позднее в «Российской ЛГБТ-сети», когда мы организовали помощь беженцам с Северного Кавказа.

Я интересуюсь и научным аспектом, но пока не закончила кандидатскую. Моя работа посвящена взаимоотношениям людей с негетеросексуальной идентичностью с родителями: как они различаются у тех, кто сделал каминг-аут и кто нет, как после этого меняется детско-родительские отношения. Исследование показало, что нередки негативные и даже насильственные реакции родителей — при этом тех, кто жалеет о каминг-ауте, очень немного, около 2 %.

Исследования, связанные с ЛГБТ-людьми, всё ещё вызывают проблемы в академической среде. Я сталкивалась с гомофобными комментариями по поводу моих респондентов, пусть и прикрытыми. Найти научного руководителя, который возьмётся за эту тему, непросто. Поддержки практически никакой, всё делается только на энтузиазме и вопреки всему.

О поддержке ЛГБТ-людей

Если говорить скучными теоретическими словами, то на приёме я устанавливаю контакт с клиентом или клиенткой, выясняю и уточняю их запрос, исследую ситуацию, помогаю искать ресурсы и иногда даю рекомендации. Моя работа — разговор, беседа. Я практикую экзистенциально-гуманистический подход, он предполагает, что все ответы и ресурсы уже заложены в человеке. Моя задача — помочь найти с ними связь. Обычно в процессе мы выходим на всё новые вопросы и сложные места, и моя роль — сопровождать человека на этом пути. Часть работы — исследование отношений между психологом и клиентом или клиенткой, особенно если речь о повторяющихся трудностях.

Ещё я могу делиться знаниями о том, как проходят те или иные процессы, какие у них могут быть причины и последствия и как с ними справляться. Но я бы не переоценивала значимость советов психолога, о которых регулярно просят. Если говорить общо, чтобы выйти из тупиковой ситуации, нужно поработать — увидеть вещи в перспективе, понять, куда хочется двинуться и к чему прийти.

Выбор психолога, на мой взгляд, зависит прежде всего от запроса, а ещё от ощущения совпадения — да, этот человек мне подходит. Это не всегда завязано на том, принадлежит ли специалист к ЛГБТ-сообществу. Другое дело, что, конечно, меньше вероятность услышать дурацкие стереотипные фразы о гендере и сексуальности. В общем, мои рекомендации стандартные: обратите внимание на образование, поинтересуйтесь, в каком подходе он или она работает. Как психолог относится к ЛГБТ-людям, можно тоже спросить до начала встреч. Тем, кому важно найти специалиста, принадлежащего к ЛГБТ-сообществу, я рекомендую поискать через психологические службы ЛГБТ-инициатив. Есть и экстренная помощь — горячая линия «Российской ЛГБТ-сети».

Работать с ЛГБТ-людьми в сегодняшней России нигде не учат, кроме как на тренингах ЛГБТ-инициатив. Но если десять лет назад психологов, независимо от их идентичности, адекватно и открыто принимающих ЛГБТ-людей, можно было пересчитать по пальцам, сейчас это десятки и сотни людей. Конечно, мой опыт лесбиянки отчасти помогает мне понять других ЛГБТ-людей в вопросах о каминг-ауте, о построении отношений, о жизни в гомофобном обществе — но он не универсален. Мы не можем требовать от психологов, чтобы они испытывали на себе все проблемы, с которыми к ним обращаются, как не можем требовать от врачей болеть всеми недугами, которые они собираются лечить.

Думаю, что работа с ЛГБТ-людьми в России и за рубежом в целом будет похожей. Каминг-аут перед родителями — это страшно для большинства ЛГБТ-людей, даже если они живут в благополучной, с нашей точки зрения, стране с легализованными браками и другими благами. Гомофобия, бифобия, трансфобия есть везде — мы можем только стремиться минимизировать их влияние на нашу жизнь.

Многие психологи боятся работать
с ЛГБТ-подростками — а им особенно нужна помощь из-за давления родственников после каминг-аута или страха, что те обо всём узнают

Кроме того, человек, принадлежащий к ЛГБТ-сообществу, не обязательно будет обращаться к психологу по проблеме, связанной с идентичностью. Но важно, чтобы у специалистов, работающих с ЛГБТ-людьми, были адекватные представления о том, как устроены сексуальность и гендер, что сексуальная ориентация не бывает «ненормальной», «нетрадиционной», что гомосексуальность, бисексуальность и трансгендерность не связаны с прошлыми травмами, с моральным обликом, расстройствами развития или, боже упаси, грехами. Не нужно делать проблему из самой идентичности или объяснять ею другие трудности.

Иногда можно встретить психологов, убеждённых, что важно, чтобы человек взял всю ответственность за происходящее в жизни на себя. Помочь человеку взять ответственность — часть нашей работы. Но специалистам не помешало бы понимать, как влияет то, что человек принадлежит к дискриминируемой группе, на его или её психологическое состояние. Я, как лесбиянка, могу пытаться повлиять на то, что живу в гомофобном и мизогинном обществе, но насколько это эффективно, я не знаю. Играет роль и социально-политическая ситуация: я не всегда чувствую себя в безопасности, могу испытывать напряжение в профессиональном сообществе, потому что не все психологи, увы, компетентны в вопросах гендера и сексуальности — и об этом нельзя узнать, пока не услышишь рассуждения человека.

Ещё в России есть закон «о пропаганде». К сожалению, из-за него многие психологи боятся работать с ЛГБТ-подростками — а им особенно нужна помощь из-за давления родственников после каминг-аута или страха перед аутингом. С пятнадцати лет у тинейджеров есть право обращаться за психологической помощью самостоятельно, без помощи родителей, а в экстренной ситуации, угрожающей жизни или здоровью, и ещё раньше. Это важно: к сожалению, для ЛГБТ-людей из-за стресса, в котором мы живём, более характерны суицидальные мысли, чем для остальных. При этом специалистам, работающим с ЛГБТ-подростками, всё же приходится быть осторожными и изучать юридические вопросы. Сказать подростку, что гомосексуальная ориентация нормальна, может быть опасно для специалиста, как бы абсурдно это ни звучало в 2019 году.

Конечно, есть страны, в которых ещё больше насилия над ЛГБТ-людьми, а психологическая помощь меньше развита. Но наша страна большая: в ней есть и регионы, где ЛГБТ-инициативы пытаются найти контакт с государственными структурами и СМИ, и в то же время есть Чечня и другие республики, где распространены «убийства чести» и где полиция ведёт списки людей, подозреваемых в том, что они геи и лесбиянки, где применяют пытки.

В частной практике ко мне обращаются с самыми разными запросами: помочь разобраться, почему не складываются отношения, справиться со страхами, выйти из стрессового состояния, перейти на новый уровень жизни, научиться доверять людям. Когда я консультирую в службах для ЛГБТ-людей, появляется больше запросов про каминг-аут, общение с родителями, про переживание гомофобии и трансфобии, дискриминации. Но общечеловеческие темы тоже есть.

Ещё однажды ко мне на личную терапию записался мужчина, который хотел справиться со склонностью к насилию — раньше я консультировала только женщин, пострадавших от насилия. В моей частной практике примерно одинаково людей, идентифицирующих себя как мужчины и как женщины, хотя считается, что женщины чаще обращаются за психологической помощью.

О минусах и плюсах работы

На мою профессию люди реагируют по-разному. Всё ещё можно услышать фразы типа: «А, значит, ты меня сейчас анализируешь?» В последнее время дважды встретила такую реакцию от ветеринарных врачей, которых вызвала на дом к коту — почему я при этом должна была анализировать их личность, не представляю. Некоторые считают своим долгом сообщить, что не любят психологов или не доверяют им. Лет десять назад меня это могло зацепить, но сейчас мне не очень понятно, какую реакцию ждут. Меня интересует только личная обратная связь: если клиентка скажет, что не доверяет мне, — вот это будет значимо. Плюс в отношениях с близкими людьми не работает психологический анализ — я в них вовлечена со всеми своими особенностями и травмами. Психолог — это моя профессиональная роль. В остальное время у меня есть другие роли, как и у всех.

В целом мне нравится моя работа. После консультаций я иногда чувствую усталость, но в целом почти всегда поднимается настроение. Это как нырнуть в глубину и потом вернуться на поверхность — увидеть, как красиво, интересно, сложно устроен человек, и вернуться в привычный мир.

Бывают и сложные моменты. Мне не нравится, когда возможность обратиться за бесплатной психологической помощью используют не по назначению. Например, у консультантов телефона доверия есть понятие «сексуальное использование», когда человек звонит с целью мастурбировать на голос консультанта. Новичкам бывает сложно распознать такие случаи: часто такие абоненты начинают разговор с пугающих запросов типа суицидальных мыслей, сексуального насилия. Но они, как правило, путаются, когда консультант задаёт вопросы. Такие звонки, во-первых, тратят рабочее время, а во-вторых, ведут к эмоциональному выгоранию: понимаешь, что ты со всей душой пыталась человеку помочь, а это не имело смысла.

В отношениях с близкими людьми
не работает психологический анализ —
я в них вовлечена со всеми своими особенностями и травмами

Ещё мне не нравится, что работу психологов в организациях плохо оплачивают. В тех же некоммерческих организациях принято, что на юристов обязательно нужно выделять ресурсы, а специалисты моего профиля нередко работают на волонтёрской основе. Это, на мой взгляд, нечестно — без психологической помощи остальное тоже развалится.

Я бы сказала, что основное, что способствует выгоранию, — когда ты не получаешь достаточной отдачи от дела, на которое тратишь много усилий. В начале профессиональной деятельности сама возможность консультировать и развиваться даёт ресурс. А вот через некоторое время уже начинаются вопросы: достаточно ли я получаю эмоционально и материально? Не выкладываться, работая психологом, невозможно. Бороться с выгоранием помогают и благодарность клиентов и клиенток, и уважение коллег, и, безусловно, материальное вознаграждение. Дополнительное обучение и супервизия тоже снижают вероятность выгореть: полученные знания придают уверенности и приносят пользу людям.

Для себя я выбрала два основных способа бороться с выгоранием: регулярные супервизии (индивидуальные или групповые встречи психологов, на которых разбирают сложности в консультировании) и отказ от волонтёрской работы в пользу оплачиваемой. Второе далось нелегко: её социальную значимость нельзя переоценить, но даже с самой искренней благодарности я не могу купить себе еды или одежды. Иногда я всё-таки беру волонтёрские задачи — сейчас это обычно связано с обучением начинающих специалистов. Мне нравится делиться опытом и знаниями — чувствуешь, что они получены не зря.

ФОТОГРАФИИ: store.moma

Рассказать друзьям
2 комментарияпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.