Views Comments Previous Next Search

Книги«Бесцветный»: Отрывок
из мемуаров комика Тревора Ноя

Бестселлер The New York Times о жизни в ЮАР времён апартеида

«Бесцветный»: Отрывок
из мемуаров комика Тревора Ноя — Книги на Wonderzine

В издательстве «Бомбора» вышла книга «Бесцветный» — пронзительные мемуары стендап-комика и ведущего «The Daily Show» Тревора Ноя. Ной родился в ЮАР, застав конец апартеида: мать, которую во времена сегрегации приписали к «чёрным», родила его от «белого», что было незаконно — и в итоге даже попала в тюрьму. Мы публикуем отрывок о жизни матери Тревора, вернее о той её части, которой она поделилась со своим сыном.

. . .

Мама говорила мне: «Я решила, что у меня должен быть ты, потому что мне нужен был кто-то, кого бы я любила и кто безусловно любил бы меня в ответ». Я был результатом её поисков «своего». Она нигде и никогда не чувствовала себя «своей». Она не принадлежала своей матери, не принадлежала своему отцу, не принадлежала брату и сестре. Она выросла в отчуждении и хотела иметь кого-то, кого могла бы называть своим.

Брак бабушки и дедушки был несчастливым. Они встретились и поженились в Софиятауне, но годом позже пришли войска и вышвырнули их оттуда. Правительство конфисковало их дом и сровняло с землёй весь район, чтобы построить красивый новый пригород для белых, Triomf («Триумф» в переводе с африкаанс). Вместе с десятками тысяч других чёрных бабушка и дедушка были насильственно перемещены в Соуэто, в район под названием Мидоулендс. Вскоре они развелись, и бабушка переехала в Орландо со своими детьми — моими мамой, тётей и дядей.

Мама была проблемным ребёнком, озорным, упрямым, дерзким. Бабушка не знала, как её воспитывать. Как бы они ни любили друг друга, эта любовь с годами исчезла в постоянном противостоянии между ними.

Но мама обожала своего отца, очаровательного, харизматичного Темперанса. Она таскалась за ним, как привязанная, во время его маниакальных злоключений. Она увязывалась за ним, когда он шёл пьянствовать в shebeens. Всё, чего она хотела в жизни, — угождать ему и быть с ним. Разные подружки деда всегда пытались отвадить её — они не хотели, чтобы возле них ошивалось напоминание о его предыдущем браке. Но это только сильнее и сильнее заставляло её желать быть с ним.

Когда маме было девять, она сказала своей матери (моей бабушке), что больше не хочет с ней жить. Она хотела жить с отцом. Бабушка ответила: «Если ты этого хочешь — пожалуйста». Темперанс приехал, чтобы забрать мою маму, и она с радостью залезла в его машину, готовая ехать и жить с человеком, которого любила. Но вместо того, чтобы взять её к себе в Мидоулендс, он, даже не сказав ей, по какой причине, отправил её жить к своей сестре в Транскей, хоумленд коса. Ему тоже не надо было, чтобы она с ним жила.

Мама была средним ребёнком. Её сестра была старшей и первенцем. Брат был единственным сыном и хранителем фамилии семьи. Они оба остались в Соуэто, росли рядом с родителями, которые заботились о них. А мама была нежеланной. Она — вторая девочка. Единственная в мире страна, где она была бы ещё менее ценной, — Китай.

На обед могла быть одна курица
на четырнадцать детей. Маме приходилось драться с детьми постарше за горстку еды или глоток подливки,
или даже за кость

Мама снова увидела семью только через двенадцать лет. Всё это время она жила в домике с четырнадцатью двоюродными братьями и сестрами, четырнадцатью детьми от разных матерей и отцов. Все мужья и дяди были в городах, где искали работу, а дети, которые были нежеланными (или которых родители не могли прокормить), отправлялись в хоумленд, чтобы жить на ферме этой тёти.

В то время как «белая» сельская местность ЮАР была орошаемой и зелёной, «чёрные» земли были перенаселены, а пастбища вытравлены скотом, почва была истощённой и эродированной. Не считая мизерных зарплат, отправляемых домой из городов, семьи существовали почти исключительно за счёт сельского хозяйства, обеспечивающего минимальный прожиточный минимум. Мамина тётя взяла её не из милости. Она должна была работать. «Я была одной из коров, одной из стада», — позже говорила мама. Она и её кузены и кузины должны были вставать в полпятого утра, вспахивать поля и пасти скот, пока солнце не поджаривало землю до цементной твёрдости и не становилось слишком жарко для того, чтобы находиться не в тени.

На обед могла быть одна курица на четырнадцать детей. Маме приходилось драться с детьми постарше за горстку еды или глоток подливки, или даже за кость, из которой можно было высосать немного мозга. И это если на обед вообще была еда. Когда еды не было, она крала её у свиней. Она крала еду у собак. Фермеры собирали для животных объедки, и она таскала их. Она была голодна, а животные пусть сами добывают себе пропитание. Временами она в буквальном смысле слова ела грязь. Она шла к реке, брала с берега глину, смешивала её с водой, чтобы сделать что-то вроде сероватого молока. Она пила это, чтобы наполнить желудок.

Но маме повезло, что её деревня была одним из тех мест, где школы при миссии ухитрились продолжить существование вопреки государственной политике образования банту. Так что был белый пастор, который учил её английскому. У неё не было еды, или обуви, или даже нижнего белья, но у неё был английский. Она могла читать и писать. Когда она достаточно подросла, то перестала работать на ферме и получила работу в соседнем городке, на фабрике. Она работала на швейной машине, шила школьную форму. Платой за работу была тарелка еды в конце каждого дня. Она говорила, что это была лучшая еда, которую она когда-либо ела, потому что она была тем, что мама заработала самостоятельно. Она сама за себя отвечала, не была ни для кого обузой и не была обязанной кому бы то ни было за что-то.

Когда маме исполнился двадцать один год, тётя заболела, и семья не могла больше держать её в Транскее. Мама написала бабушке, прося ту прислать денег на билет (около тридцати рэндов), чтобы вернуться домой. Вернувшись в Соуэто, мама поступила на курсы секретарей, которые позволили бы ей зацепиться за нижнюю ступеньку мира белых воротничков. Она работала, работала и работала, но, живя под крышей моей бабушки, не могла позволить себе распоряжаться собственными средствами.

Как секретарь, мама приносила домой больше денег, чем кто-либо другой, и бабушка настаивала, что все эти средства должны идти в семью. Семье нужны были радиоприёмник, плита, холодильник, и теперь мамина работа могла это обеспечить. В этом проклятие быть чёрным и бедным. И проклятие быть ребёнком, пытающимся вырваться из этой бедности. Из-за того, что предшествующие тебе поколения были ограблены, ты теряешь всё, что зарабатываешь, пытаясь поднять прошлые поколения к нулевой отметке, вместо того, чтобы использовать средства для собственного продвижения вверх.

«Жизнь полна боли. Позволь боли закалить тебя, но не оставляй её у себя. Не будь обиженным». И она никогда не была. Лишения юности, предательства родителей — она никогда не жаловалась на это

Когда мама работала на семью в Соуэто, у неё было не больше свободы, чем в Транскее, так что она сбежала. Она бежала всю дорогу до железнодорожной станции, села на поезд и исчезла в городе, собираясь спать в туалетах и полагаться на доброту проституток, пока не сможет проложить собственный путь в этом мире.

Мама никогда не сажала меня и не рассказывала мне всю историю своей жизни в Транскее. Она рассказывала небольшие отрывки, беспорядочные детали, истории о том, как была начеку, чтобы в деревне её не изнасиловали незнакомые мужчины. Она рассказывала мне это, а я думал что-то вроде: «Дамочка, да ты определённо не знаешь, какие истории можно рассказывать десятилетке».

Мама рассказывала мне эти истории, так что я никогда не считал само собой разумеющимся, что мы достигли того, чего достигли. Но она никогда не жаловалась на судьбу. «Извлекай уроки из своего прошлого и будь лучше благодаря своему прошлому, — говорила она, — но не плачь о прошлом. Жизнь полна боли. Позволь боли закалить тебя, но не оставляй её у себя. Не будь обиженным». И она никогда не была. Лишения юности, предательства родителей — она никогда не жаловалась на это.

Мама отпустила прошлое и была решительно настроена не повторять его: моё детство не должно было быть похожим на её. Она начала с моего имени. Имена, которые семьи коса дают своим детям, всегда обладают значением, и это значение некоторым образом влияет на реальность. Возьмём моего двоюродного брата, Млунгиси — «Тот, кто улаживает дела». Он именно такой. Когда бы я ни попадал в беду, он всегда старался помочь мне с ней справиться. Он всегда был добрым ребёнком, занимался уборкой, помогал по дому. И возьмём моего дядю (незапланированную беременность бабушки), Велайла — «Тот, кто появился из ниоткуда». И это именно то, чем он занимается всю свою жизнь, исчезает и вновь появляется. Он отправляется в пьяный загул, а через неделю вновь появляется из ниоткуда.

Потом, возьмём мою маму, Патрисию Номбуйисело Ной. Номбуйисело — «Та, что отдаёт». Именно это она делает. Она отдаёт, отдаёт и отдаёт. Она делала это, когда была девочкой, жившей в Соуэто. Играя на улицах, она находила малышей лет трёх-четырёх, весь день бегавших без присмотра. Их отцы уехали, их матери были пьяны. Мама, которой самой было шесть или семь лет, собирала заброшенных детей, организовывала группу и водила их по shebeens. Они собирали пустые бутылки из-под алкоголя, забирая их у проходивших мимо мужчин, и относили туда, где их можно было сдать за деньги. Потом мама на эти деньги покупала еду в магазинах spaza и кормила детей. Она была ребёнком, заботившимся о детях.

Я любил свои книги и содержал
их в идеальном состоянии. Постоянно
их перечитывал, но не загибал страницы и не перегибал корешки. Ценил каждую

Когда пришло время выбирать мне имя, она назвала меня Тревором — это имя в ЮАР ничего не означает, такого в моей семье ещё не было. Это не было даже библейским именем. Мама не хотела, чтобы судьба её ребёнка была предопределена. Она хотела, чтобы я мог отправиться куда угодно делать, что угодно, быть кем угодно.

Она также дала мне инструменты для этого. Она учила меня английскому как первому языку. Она постоянно мне читала. Первой книгой, которую я научился читать, была эта книга. Библия. Большинство других книг мы тоже брали из церкви. Мама приносила домой коробки с тем, что пожертвовали белые: книги с картинками, церковные книги, любые книги, которые могли попасть ей в руки. Потом она оформила подписку, и мы получали книги по почте. Это были книги из серии «как быть…». «Как быть хорошим другом». «Как быть честным». Она также купила комплект энциклопедий; ему было пятнадцать лет, и книги немного устарели, но я мог сидеть и тщательно изучать их.

Мои книги были моим ценным имуществом. У меня была книжная полка, куда я их ставил, и я очень гордился ею. Я любил свои книги и содержал их в идеальном состоянии. Постоянно их перечитывал, но не загибал страницы и не перегибал корешки. Ценил каждую. Став постарше, я начал покупать собственные книги.

Я любил фэнтези, любил теряться в мирах, которых не существует. Помню, что была какая-то книга о белых мальчиках, распутывавших тайны или что-то вроде этого. Но на это у меня не было времени. Дайте мне Роальда Даля. «Джеймс и гигантский персик», «БДВ», «Чарли и шоколадная фабрика», «Чудесная история Генри Шугара». Вот что мне нравилось.

Мне с боем пришлось убеждать маму купить мне книги про Нарнию. Ей они не нравились.

— Этот лев, — говорила она, — он поддельный бог. Неистинный идол! Ты помнишь, что случилось, когда Моисей спустился с горы, получив скрижали…

— Да, мама, — объяснял я, — но лев — образ Христа. В общем-то, он Иисус. Это история, которая объясняет Иисуса.

Её это не успокаивало.

— Нет, нет. Никаких ложных идолов, дружок.

Но в итоге я уговорил её. Это было большой победой.

Рассказать друзьям
0 комментариевпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.