Views Comments Previous Next Search

Книги«Певец божественного лузерства»: Фанаты Довлатова о любви
к писателю

«В глаз мог дать за глупость. Как это не любить?»

«Певец божественного лузерства»: Фанаты Довлатова о любви
к писателю — Книги на Wonderzine

Интервью: Анастасия Нарушевич

В широкий прокат вышел «Довлатов» — триумфатор Берлинского кинофестиваля, фильм Алексея Германа — младшего о Сергее Довлатове и времени, в котором он жил и творил. Мы спросили и у людей, искренне интересующихся его творчеством, что для них значит фигура Сергея Донатовича, за что его любят (и не любят) и как он повлиял на них.

«Певец божественного лузерства»: Фанаты Довлатова о любви
к писателю. Изображение № 1.

Екатерина Шибаева

актриса

Довлатова я люблю за иронию и за любовь к людям при этом. Мне было шестнадцать, когда я впервые услышала о нём — я только начинала учиться на журфаке. А у моей подруги была манера говорить цитатами. Неважно, из попсовой песни или советского фильма. И какая-то из них меня очень рассмешила. Оказалось, Довлатов. И тогда я прочитала «Компромисс». 

Любимое произведение, наверное, «Зона». Хотя ведь и «Иностранка», например, классная повесть, или вот «Чемодан», или «Заповедник»… Но просто я писала курсовую по современному русскому языку всё на том же журфаке — «Жаргонная лексика в произведениях Сергея Довлатова на примере повести „Зона“». Я перечитывала её много-много раз, подчёркивала фрагменты, а потом со словарём сидела в библиотеке до закрытия и искала толкование жаргонизмов. И помню, что смеялась натурально и порой до слёз, когда в очередной раз перечитывала произведение.

 

Любимая цитата: 

«Такая бикса, хуже зечки».  

Это, конечно же, из «Зоны». Не то чтобы любимая, просто мы её стали использовать с подругой после этой моей курсовой. Это стало таким нашим кодом. 

Антон Уткин

режиссёр Lateral Summer Production

Довлатова я не люблю, а уважаю. Это тяжёлая, сумрачная, интересная проза. Образная, горькая на вкус. По доброй воле я, может, и не читал бы его — но понимаю, что это довольно уникальный поколенческий срез и удивительная авторская оптика. Это ценно. Думаю, за это Довлатова многие любят — ну или уважают.

Узнал я о нём в старшей школе — придумал болеть, заперся с книгами, первой под руку подвернулся Довлатов, а дальше я увлёкся. Больше всего мне нравится «Соло на ундервуде» — я люблю его за меткость образов. Таких, какие внимательный сценарист записывает в блокнот, чтобы потом в нужный момент достать и вживить в сюжет.

 

Любимая цитата:

— Сеанс! — повторил Енин.

И окружавшие его зеки дружно подтвердили:
— Сеанс!..

Не столько цитата, сколько само слово «сеанс» в контексте понятно какого произведения. 

«Певец божественного лузерства»: Фанаты Довлатова о любви
к писателю. Изображение № 2.

Юрий Сапрыкин

руководитель проекта «Полка»

Люблю Довлатова за иронию. Точно не скажу, когда впервые прочитал его. Кажется, это был 1989 год, кажется, журнал «Октябрь», кажется, «Чемодан».

Моё любимое произведение у него — это «Компромисс». Наверное, потому, что мне тоже немного знаком зазор между статьёй (текстом, заметкой) и тем, что в ней описывается, что происходило на самом деле. Наверное, в советской Эстонии этот зазор был больше, чем в нынешней России, хотя не знаю. Так или иначе, Довлатов рассказывал о нём смешно и довольно безжалостно по отношению к самому себе. 

 

Любимая цитата:

Ко мне застенчиво приблизился мужчина в тирольской шляпе:

— Извините, могу я задать вопрос?

— Слушаю вас.

— Это дали?

— То есть?

— Я спрашиваю, это дали? — Тиролец увлек меня к распахнутому окну.

— В каком смысле?

— В прямом. Я хотел бы знать, это дали или не дали? Если не дали, так и скажите.

— Не понимаю.

Мужчина слегка покраснел и начал торопливо объяснять:

— У меня была открытка… Я — филокартист…

— Кто?

— Филокартист. Собираю открытки… Филос — любовь, картос…

— Ясно.

— У меня есть цветная открытка — «Псковские дали». И вот я оказался здесь. Мне хочется спросить — это дали?

— В общем–то, дали, — говорю.

— Типично псковские?

— Не без этого.

Варвара Шмыкова

актриса «Центра имени Вс. Мейерхольда»

Самое лучшее в мужчине — это юмор, и Довлатов в этом смысле — лучший. А ещё, когда я читаю его, всегда есть ощущение его полного присутствия. Как будто ты легко можешь встретить его в вагоне метро и сказать спасибо, и он улыбнётся. Ну и он, конечно, бесконечно чуткий. 

Помню точно, что первым, что я прочла у Довлатова, был «Заповедник». Скорее всего, это было в десятом классе, когда я первый раз ходила поступать в театральный — так сказать, на разведку. Мои друзья из детского театра посоветовали взять что-нибудь для чтецкой программы. Я помню, как ездила в школу с утра на метро в жуткой давке и читала его. И как будто видела всех этих его героев. Как будто весь абсурд мира вдруг оказывался со мной в одном вагоне.

Сложно выбрать одно любимое произведение, когда любишь сразу все — в разное время по-разному. Но, думаю, в ближайшее время всё-таки буду перечитывать «Чемодан».

 

Любимая цитата:

Собственно говоря, я даже не знаю, что такое любовь. Критерии отсутствуют полностью. Несчастная любовь — это я ещё понимаю. А если всё нормально? Есть в ощущении нормы какой-то подвох. И всё-таки ещё страшнее — хаос.

«Певец божественного лузерства»: Фанаты Довлатова о любви
к писателю. Изображение № 3.

Екатерина Щеглова

художник

Кого ещё любить человеку, который прогуливал школы и вообще, по-моему, прогулял всю взрослую жизнь? Для меня Довлатов — это певец божественного лузерства. Его тип иронии по отношению к миру сформировал во многом и меня, и мой тип иронии на всю жизнь. Как и многие другие книги, потом ставшие самыми главными и любимыми, я обнаружила Довлатова в огромном стеллаже с родительскими книгами в их комнате, в котором я рылась, пока они были на работе, а я, как обычно, прогуливала школу. Это был четырёхтомник — полное собрание сочинений, с гениальными иллюстрациями Флоренского, которые мгновенно сделали остальные книги на полке неконкурентоспособными.

Любимые произведения: «Заповедник», «Соло на ундервуде. Соло на IBM» и «Иностранка». А ответ «почему» будет ответом на следующий вопрос:

 

Любимая цитата:

У него обнаружилось редкое клиническое заболевание — абулия. То есть полная атрофия воли.

Эта цитата из «Заповедника» буквально стала моим гимном.

Игорь Кириенков

креативный редактор Bookmate

Впервые я прочитал Довлатова классе в десятом, причём начал далеко не с лучшего его произведения — со сборника «Наши». То, что оно не лучшее, я понимаю сейчас, а тогда, закрыв последнюю страницу, я направился в библиотеку за четырёхтомником с рисунками «Митьков». Для шестнадцати лет это совершенно неотразимое чтение — классика, но озорная, с камео великих, но очень непочтительная. И где-то, может быть, на втором курсе очарование стало рассеиваться и Довлатов стал меня здорово бесить: комфортностью и конформностью, интонацией анекдота и философией уровня бани.

Я думаю, его самая важная и точная книга — «Заповедник»: там наблюдается всё-таки баланс комического и трагического, шуток (не таких блистательных, как казалось когда-то) и горьких истин о себе. В более поздних текстах это равновесие нарушится и Довлатов как-то алленизируется — вернётся к грамматике стендапа средней руки.

Я не чувствителен к афоризмам, «мудрым мыслям», сентенциям, которые сразу в такой форме и отливаются, — чтобы носить их на себе, как значок. Мне милее Довлатов, который не пытается сразить своим остроумием. И потом, какое это разочарование — добраться до его записных книжек и обнаружить там хохмы из романов и рассказов (зачастую ровно в том же виде).

По этим абзацам может показаться, что я Довлатова не люблю, и это, пожалуй, верно, но мне близок его интерес к американской литературе, симпатичны некоторые формальные задачи, которые он в своей прозе пытался решать. Да, это чтение в мягких тапках — но амбиция была, кажется, привить русской словесности экономность и атлетизм; подбирать слова так, чтобы они точно вставали в пазы. Не получилось — или, точнее, не получилось так, как у другого минималиста двадцатого века Леонида Добычина, — но теперь, по здравому рассуждению, мне уже не кажется это криминальным. Я бы не хотел, чтобы Довлатов считался главным русским автором второй половины прошлого столетия — при Искандере, Трифонове, Аксёнове, Харитонове, Соколове, Лимонове, Петрушевской, да и Сорокине с Пелевиным тоже, — но отчего бы ему не занять нишу писателя, который встречает молодого читателя у ворот. Тоже, в общем, большая и почётная работа.

«Певец божественного лузерства»: Фанаты Довлатова о любви
к писателю. Изображение № 4.

Игорь Бычков

актёр театра «Гоголь-центр»

Довлатова я люблю за его свободу слова. Моё знакомство произошло через «Заповедник». На тот момент я читал много зарубежной литературы двадцатого века, и первым, что мне пришло на ум из русской, оказался именно он. Я был так рад этому знакомству! И в итоге «Заповедник» и стал моим любимым произведением. В прошлом году мы ставили иммерсивный спектакль в Пушкиногорье, в основе которого лежал как раз этот текст, с режиссёром Талгатом Баталовым и драматургом Мариной Крапивиной. Мы ходили по всем местам, где проводил свои экскурсии Сергей Донатович, и посетили его дом-музей. Это было очень круто. 

 

Любимая цитата: 

Надежда Фёдоровна уже хлопотала в огороде. Над картофельной ботвой возвышался ее широкий зад. Она спросила: 
— Это что же, барышня твоя? 
— Жена, — говорю. 
— Не похоже. Уж больно симпатичная. 
Женщина насмешливо оглядела меня: 
— Хорошо мужикам. Чем страшнее, тем у него жена красивше. 
— Что же во мне такого страшного? 
— На Сталина похож…

Елена Ванина

сценарист

Я очень люблю Довлатова за его скромность. Я понимаю, что это звучит парадоксально, но это так. Очень многие пишут и говорят о Довлатове как о таком красивом балагуре, человеке-оркестре, мастере анекдота и пошлых шуточек. Это всё так, сложно это отрицать. Но во всех важных, сущностных вещах Довлатов осторожен и скромен. Конечно, я думаю, что он знал или хотя бы чувствовал, что талантлив. При жизни ему так и не удалось ощутить ту славу, которая обрушилась на него после смерти. Он и литературу, и свой талант делал как будто необязательными — просто записки маленького человека про время. Меня это очень восхищает, потому что в этом мне видится признак большой личности. Ну и он очень любил литературу. Прямо по-настоящему. В глаз мог дать за глупость, нос сломать за стих. Как это не любить? Шутка, конечно, но не совсем.

Довлатов всегда был писателем моего дома. Мама очень любила читать его вслух. Я слушала и не всегда понимала, почему именно она так смеётся, но всё равно смеялась вместе с ней. А потом уже начала смеяться и сама. Меня ещё маленькую поразила какая-то пронзительная грусть, которая была в этих при этом смешных текстах. Я представляла такого большого-большого грустного человека. 

Первой книгой, которую я помню отчётливо и в которую я влюбилась, был «Заповедник». Я читала его много раз в разные периоды своей жизни, в разном возрасте, и каждый раз, как в калейдоскопе, фокус был на разных вещах. И в этом для меня главная красота довлатовской прозы — в таких вроде бы необязательных текстах спрятано очень много деталей про время, люд про что-то важное. 

Я очень люблю «Соло на ундервуде» — записные книжки Довлатова. Там, понятное дело, кладезь цитат, и всегда это очень точно и очень смешно, хоть местами и жестоко по отношению ко времени, возможно, друзьям и самому себе. Это такие хлёсткие истории, которые любят рассказывать на вечеринках, чтобы все смеялись. Но для меня их ценность, наверное, в другом. Я люблю читать мемуары и письма, потому что в них можно как будто потрогать время: увидеть быт, простую жизнь, которой жили люди. Что они ели, где спали, из-за чего грустили. Это важная часть прозы Довлатова. «Выносил я как-то мусорный бак. Замёрз. Опрокинул его метра за три до помойки. Минут через пятнадцать к нам явился дворник. Устроил скандал. Выяснилось, что он по мусору легко устанавливает жильца и номер квартиры», — вот об этом я говорю. И это из «Соло на ундервуде». 

Сложно выбрать одну любимую цитату. Есть столько смешных, которые я один раз прочла и до сих пор помню. Но если надо, то, наверное, всё-таки выберу эту:

 

Любимая цитата:

Знаешь, что главное в жизни? Главное то, что жизнь одна. Прошла минута, и конец. Другой не будет…

«Певец божественного лузерства»: Фанаты Довлатова о любви
к писателю. Изображение № 5.

Никита Еленев

актёр театра «Гоголь-центр»

Довлатов очень образно и живо описывает целый пласт культуры своего времени, к которому я никак не причастен. Большинство людей постарше чувствуют ностальгию, когда читают его произведения. А мне нравится моё странное чувство, когда ты испытываешь ностальгию по тому, чего никогда не переживал. 

Первое знакомство с Довлатовым у меня произошло благодаря спектаклю, который шёл в Театре под руководством Олега Табакова, он назывался «Wonderland-80». Это был спектакль по произведению «Заповедник» в постановке Константина Богомолова. И вся эта история в меня так сильно попала, она была не похожа на всё то, что я до этого видел в театре, хотя тогда мой театральный опыт был мал. После этого мне захотелось прочитать само произведение, и на следующий же день я пошёл в книжный магазин и купил «Заповедник».

На самом деле у меня нет любимых произведений у Довлатова, потому что у себя в голове я не разделяю все его книги на отдельные истории. Все эти люди живут в некой одной вселенной и они объединены каким-то общим настроением. Поэтому у меня скорее есть любимые моменты в книгах. Например, в том же самом «Заповеднике» мой любимый момент, когда жена приезжает к нему, или в «Зоне» — история про сбежавшего заключённого. 

 

Любимая цитата: 

… Я - писатель, ***, типа Чехова. Чехов был абсолютно прав. Рассказ можно написать о чём угодно. Сюжетов навалом. Возьмём любую профессию. Например, врач. Пожалуйста. Хирург, ***, делает операцию. И узнаёт в больном — соперника. Человека, с которым ему изменила жена. Перед хирургом нравственная, ***, дилемма. То ли спасти человека, то ли отрезать ему… Нет, это слишком, это, ***, перегиб… В общем, хирург колеблется. А потом берёт скальпель и делает чудо. Конец, ***, такой: «Медсестра долго, долго глядела ему вслед…» Или, например, о море, — говорил Потоцкий, — запросто… Моряк, ***, уходит на пенсию. Покидает родное судно. На корабле остаются его друзья, его прошлое, его молодость. Мрачный, он идёт по набережной Фонтанки. И видит, ***, парнишка тонет. Моряк, не раздумывая, бросается в ледяную пучину. Рискуя жизнью, вытаскивает паренька… Конец такой: «Навсегда запомнил Витька эту руку. Широкую, мозолистую руку с голубым якорем на запястье…» То есть, моряк всегда остаётся моряком, даже если он, ***, на пенсии… 

 

Фотографии: Apple Film

 

Рассказать друзьям
0 комментариевпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.