Views Comments Previous Next Search

Книжная полкаАрт-активистка
Дарья Серенко
о любимых книгах

10 книг, которые украсят любую библиотеку

Арт-активистка
Дарья Серенко
о любимых книгах — Книжная полка на Wonderzine

Интервью: Алиса Таёжная
Фотографии: Екатерина Мусаткина
Макияж: Ирена Шимшилашвили

В РУБРИКЕ «КНИЖНАЯ ПОЛКА» мы расспрашиваем журналисток, писательниц, учёных, кураторов и других героинь об их литературных предпочтениях и изданиях, которые занимают важное место в их книжном шкафу. Сегодня своими историями о любимых книгах делится поэтесса, художница, создательница акции #тихийпикет Дарья Серенко.

 

Арт-активистка
Дарья Серенко
о любимых книгах. Изображение № 1.

Дарья Серенко

Поэтесса, художница, создательница акции #тихийпикет

 

 

 

Я была православной христианкой, феминисткой, а мой лучший друг был геем

   

Недавно я пыталась вспомнить свои подростковые ощущения от литературы и поняла, что они во многом были телесными. Ты начинаешь одновременно осознавать своё тело, конструировать себя как субъект (в моём случае как женщину) — и опыт чтения очень переплетается с опытом субъективации. Так как многих из нас в детстве растят «как девочек», а преподавание литературы в школе часто имеет сексистскую окраску, в шестнадцать я была начитанной девой, романтизировавшей всё происходящее вокруг и ориентированной на традиционные гендерные роли. Конечно, это накладывало отпечаток на то, как я воспринимала литературу и пропускала через себя книги. 

Так, моим первым главным автором стал писатель-мужчина, вокруг которого хотелось выстроить красивый миф. Это был Пастернак — не в виде стихов, а в виде мемуарной прозы, например «Охранной грамоты». С тех пор я не разделяю для себя читательский и писательский опыт: чтение любой литературы перерастает в письменную рефлексию — и иногда невозможно разграничить, где я читаю Пастернака, а где пишу текст по его следам. В подростковом возрасте я много занималась автописьмом и вела дневники вокруг литературы Серебряного века, которую я тогда много читала.

В те годы я была будто отделена от современной литературы гигантской стеной: мне казалось, что все поэты либо умерли, либо находятся где-то далеко-далеко. И только поступление в Литературный институт обратило моё внимание на современников: на собеседовании был вопрос, кого абитуриенты читают из ныне живущих авторов. Со мной, как со многими девочками и мальчиками моего поколения, на первых курсах случился Дмитрий Воденников, что уже сейчас я вспоминаю немного с иронией. Мой опыт чтения перерос в эпистолярный жанр: я отправляла поэту письма, он мне отвечал и даже ставил себе статус «ВКонтакте» строчкой из моего письма. После него уже были Фаина Гримберг, Мария Степанова, Елена Фанайлова, Сергей Завьялов, Аркадий Драгомощенко и другие важные для меня авторы.

Иногда я разделяю идеологическую и художественную составляющие текстов: толстые патриархатно ориентированные романы совершенно спокойно могу читать с феминистской оптикой и продолжать радоваться структуре, языку, замыслу. Этому способствовало чтение литературной критики, постструктуралистов и теории литературы. Стоит сказать ещё об одном важном повороте в моей читательской практике: после долгих лет близорукости я сделала лазерную коррекцию зрения и начала видеть на сто процентов. Это очень сильно повлияло на моё взаимодействие с книгой как предметом: теперь я физически могу от неё дистанцироваться или, например, мне достаточно окинуть страницу взглядом, чтобы понять, что я читаю. Теперь я воспринимаю текст не фрагментарно, а целиком. 

Зрячей феминисткой я стала буквально в один год: после восстановления зрения прочитала базовые книги по теории феминизма, наконец увидела своё тело полностью в отражении в зеркале, ушла из церкви и начала понимать, в какую систему я встроена. Один из первых текстов, который я осмыслила как феминистка, было Евангелие: я была воцерковленным человеком и Евангелие как настольная книга всегда находилось рядом. Феминистская база наложилась на личный опыт: то, что, казалось, происходило со мной одной, встроилось в глобальную картинку, где не с тобой что-то не так, а сама система работает по определённым правилам. Другой важной переходной для меня тогда книгой был прочитанный в то же время сборник статей «Гомосексуальность и христианство в XXI веке», разрешивший некоторые мои противоречия: я была в тот момент православной христианкой, феминисткой, а мой лучший друг был геем. В этой книге я почерпнула очень много будущих аргументов в спорах с православными христианами, многие из которых занимают непримиримую позицию, а при этом, например, не знают текстов, на которые ссылаются.

Сообщество #тихийпикет для меня — это продолжение моей поэтической практики: я занимаюсь визуальной поэзией и интересуюсь перформативностью поэзии и тем, как текст превращается в живое действие. #тихийпикет — горизонтальная инициатива, которая живёт своей жизнью и прорастает в неожиданных средах. Для меня он снял оппозицию между теми, кто транслирует сообщение, и теми, кто его получает, это убирает институт авторства. Идеи участниц и участников дополняют друг друга, снимается оппозиция между онлайн-активизмом и офлайн. Раньше считалось, что настоящий активист — тот, кто подвергает собственное тело социальному риску, но в нашем сообществе онлайн-активизм не менее важен. А иногда не менее опасен. Эта смена ролей и стала для меня самой ценной частью истории #тихогопикета.

Главным философом, который научил меня работать с текстом и переключать режимы автора и реципиента, стал, конечно, Ролан Барт — и именно благодаря ему я, вероятно, стала заниматься активизмом. Он, скажем так, однажды уязвил меня «Фрагментами любовной речи», которую я восприняла наивно через персональный опыт проговаривания любви — Барт тогда обезоружил меня своей понятностью и узнаванием. Я всегда стыдилась проговаривать любовь и её аффекты. Барта я читала одновременно с Прустом, у которого очень много болезненной рефлексии о любви и чью прозу я перенесла как большое переживание. Раньше каждая книга, которую я читала, выхватывала меня из окружающего пространства, становилась событием. Но сейчас процесс чтения растворён в режиме моего дня и работы: чтение невероятного количества текстов стало привычным образом жизни — и иногда я даже не могу отследить прочитанные книги и освоенных авторов. 

Раньше считалось, что настоящий активист — тот, кто подвергает собственное тело социальному риску, но в нашем сообществе онлайн-активизм не менее важен. А иногда не менее опасен

   

Арт-активистка
Дарья Серенко
о любимых книгах. Изображение № 2.

 

Валери Брайсон

«Политическая теория феминизма»

Книга Брайсон была одной из первых и важных для меня во время ознакомления с теорией феминизма. Она совершенно базовая и не охватывает многих аспектов, но систематизирует основные направления феминизма и противоречий внутри него. Для человека, который только начинает узнавать о феминизме, она фундаментальная, потому что даёт принципиально новую систему координат. После неё становится понятно, почему говорить сейчас о феминизме важно, как воспринимать феминизм в общей истории несправедливости и смотреть на него с перспективы борьбы.

Этой книгой со мной в общежитии в своё время поделился мой друг — очень важный для меня человек, который помог мне победить гомофобию. С тех пор она путешествует со мной, и я очень боюсь её потерять. Я полемизирую с Брайсон часто, но это та книга, к которой всегда можно отсылать всех людей, интересующихся #тихимпикетом, но ничего не знающих о феминизме — для меня это как дверь, в которую я могу пригласить тех, кто хочет узнать о феминизме. 

 

 

Леонид Шваб

«Поверить в ботанику»

До встречи с этой книгой у меня было очень ограниченное представление о поэзии. Шваб полностью изменил устоявшуюся визуальную стилистику внутри меня. Его стихи живут на развалинах урбанистического мира, где плавают десубъективированные персонажи на грани антиутопии. Шваб пишет так, что автор в его стихах отсутствует как видимая тоталитарная единица: внутри стихов нет персонажа, говорящего от первого лица в романтической позе. Я видела Шваба однажды, он приезжал из Израиля выступить в Москве — и меня поразило, что в его публичном поэтическом выступлении и нашем коротком разговоре почти не было никакого стилистического различия.  

Осип Мандельштам

Стихи

Мандельштам — тот автор, которого я не могу разбить на книги. Я читала всего Мандельштама, постоянно возвращаюсь к нему, в каждую поездку на море беру его стихи. У каждого человека, наверное, есть оберегаемая внутренняя зона трагического, и Мандельштам внутри меня её запустил — и своей биографией, и своим творчеством. Она всегда зудит во мне и сопровождает каждый день моей жизни — я даже не могу отследить его появление в голове, а он звучит почти каждый день. Это мой тот самый автор, которого можно взять с собой на необитаемый остров. 

 

 

Гастон Башляр

«Поэтика пространства»

Тот случай, когда книга мне не близка политически, но очень интересна с художественной точки зрения. Башляр как искусствовед-феноменолог рассматривает явления в чистом виде, например стихию или феномен дома, редуцирует понятия для более подробного анализа: например, исследует огонь в западноевропейской литературе или воду. Самое ценное для меня в Башляре — новые и совершенно непривычные механизмы анализа текстов.

Мария Рахманинова

«Женщина как тело»

Это сравнительно недавний сборник статей, в котором феминистка и гендерная исследовательница Мария Рахманинова освещает основные аспекты жизни женщины и последовательно с аргументами и историческими фактами разбирает их в современном контексте. Это ещё одна обязательная книга из набора начинающей феминистки, которую мне повезло читать уже достаточно информированной по теме. Это компактная и интересно написанная книга, которая раскрывает гендерные вопросы через левую повестку: например, Рахманинова подробно анализирует женщины и её тело внутри капиталистических отношений. 

 

 

Патти Смит

«Просто дети»

Эту книгу мне дала почитать лучшая подруга: у неё на руке с подростковых времён осталась татуировка со стихами Патти Смит. Я очень долго была вырвана из западного субкультурного контекста: когда все вели бурную жизнь, у меня было воцерковление, пост и тишина. Я не изучила ни важные тексты 60-х и 70-х, ни панков — и навёрстывала субкультуры последние два года. Это была одна из последних книг, которую я прочитала залпом, совпавшая с началом моей активистской практики.

В начале #тихогопикета я ощутила открытость, которой у меня раньше никогда не было, и исчезновение страха перед риском, путешествиями, стремлением резко изменить свою жизнь. Патти Смит во многом про это: она включается в жизнь — и что-то происходит. Смит описывает свою жизнь как чудеса: то она рожает ребёнка, то знакомится с любовью всей жизни в парке, то уезжает в другой город. Это совпало с тем, как я начала ощущать жизненные события и встраивать их во внутренний мемуарный нарратив. 

Александр Скидан

«Сумма поэтики»

Скидан — очень важный для поэтического окружения поэт, филолог и критик. Эта книга тоже повлияла на то, как я пришла к феминизму, потому что у Скидана в ней есть статья «Сильнее Урана» о русскоязычной женской поэзии последних двадцати лет. Он наблюдает, как женщины пишут о себе, описывают свой опыт, как выглядит перформативность гендера в современной поэзии — и мои нынешние взгляды сформированы во многом благодаря ей.

 

 

Георгий Иванов

«Распад атома»

Книга Иванова и «Козлиная песнь» Вагинова — мой альтернативный Серебряный век, антоним выхолощенного Серебряного века в школе. Книга про смерть, перверсию, историческое гниение не фигурирует в школьной программе — такое привычнее читать в издательстве Kolonna. И Иванов, и Вагинов — для меня похожие фрагменты о том, что происходит с человеком на сломе эпох: в этих книгах много упадничества, потерянности, оторванности от государства и истории. Герметичная проза Ходасевича, Иванова и Вагинова не первый ряд русских произведений начала XX века для обычного читателя, но мы в Литинституте уделяли им много времени и буквально зачитывали.

Андрей Зорин

«Кормя двуглавого орла»

Книгу мне посоветовал преподаватель Илья Кукулин: с её помощью я восполнила некоторые пробелы в знании отечественной истории. Эта книга о взаимопроникновении литературы и политики, а скорее даже о том, как идеологические проекты того или иного времени предвосхищали литературу или оставляли свой след в поэтических текстах. Зорин рассказывает, как конструировались идеологии: это очень полезное исследование для всех, кто хочет понять современный поворот государственной политики. Часто, не отдавая себе отчёт, нынешняя власть работает над идеологиями через руины прошлого — имперского или советского — и Зорин объясняет эту новую данность и нового идеологического Франкенштейна, собранного из разных кусков нашей коллективной истории. 

 

 

Джонатан Сафран Фоер

«Полная иллюминация», «Жутко громко & запредельно близко», «Мясо. Eating Animals»

Фоера я читала всего и сразу, несколько книг подряд — сидела в кафе и не отрывалась от него днями. У меня довольно туго с прозой, и после завершения Пруста мне не давалось ничего, кроме рассказов. Крупные романы меня фрустрировали, но Фоер прервал тишину большого текста и помог справиться с непривычной формой — после него возникает резкая жадность к чтению новых книг. Он отлично работает с границами читателя и соавтора и общей пассивностью/активностью аудитории, играет с режимами и ритмом чтения. В каком-то смысле чтение Фоера — это замечательная гимнастика для пытливого читателя.

 

Рассказать друзьям
4 комментарияпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.