Views Comments Previous Next Search

Книги«Маленькая жизнь»: Отрывок из бестселлера Ханьи Янагихары

Роман о судьбах четырёх друзей, который наконец выходит в России

«Маленькая жизнь»: Отрывок из бестселлера Ханьи Янагихары — Книги на Wonderzine

Вчера в ЦДХ стартовала книжная ярмарка non/fiction, на которой в этом году (как, впрочем, и всегда) можно найти немало интересного. Пожалуй, самый долгожданный релиз ярмарки — перевод на русский язык «Маленькой жизни» американской писательницы Ханьи Янагихары. Благодарить за это надо издательство Corpus и в частности переводчиков — Александру Борисенко, Анастасию Завозову и Виктора Сонькина.

«Маленькая жизнь» — это роман о четырёх близких друзьях из Нью-Йорка, которые только что окончили колледж. Их отношения меняются со временем, так что история затрагивает проблемы тяжёлого детства, трудности со здоровьем, гомосексуальные отношения, физическое и моральное насилие и его последствия. Несмотря на большой объём в 688 страниц и сложность описываемых в книге тем, роман стал бестселлером прошлого года у себя на родине и получил огромное количество положительных отзывов критиков. Приводим отрывок из книги о любви, насилии, дружбе и предательстве; книги, которой все будут зачитываться в ближайшие месяцы.

 

 

. . .

Когда Калеб впервые его ударил, он не слишком удивился. Это случилось в конце июля, он выехал с работы и приехал к Калебу около полуночи. В тот день он передвигался на кресле — в последнее время с ногами творилось что-то странное, он не понимал, что именно, но просто почти их не чувствовал, казалось, попытайся он ходить, непременно свалится, — но, приехав к Калебу, оставил кресло в машине и очень медленно пошёл к дому, неестественно высоко задирая ноги, чтобы не споткнуться.

Не успел он зайти, как понял — приходить не стоило, ясно было, что Калеб в отвратительном настроении, и даже воздух в квартире казался затхлым, раскалившимся от его злости. Калеб наконец-то перебрался в дом в Цветочном квартале, но вещей ещё, считай, не распаковывал и сам был нервный, напряжённый и то и дело до скрипа стискивал зубы. Но он принёс еду и, передвигаясь очень медленно, выложил её на кухонную стойку, одновременно пытаясь беззаботной болтовнёй отвлечь Калеба от своей походки, отчаянно желая всё как-то поправить.

Ты почему так ходишь?  оборвал его Калеб.

Невыносимо было говорить Калебу, что с ним ещё что-то не так, он не мог себя заставить снова пройти через это.

Я странно хожу?  спросил он.

Да, как чудище Франкенштейна.

Извини,  сказал он.

Уходи, сказал голос внутри него. Уходи немедленно.

Я не замечал, что так хожу.

Ну и не ходи так. Выглядишь как дурак.

Хорошо,  тихо сказал он и положил Калебу в миску немного карри.  Держи.  И он направился к Калебу, но, пытаясь идти нормально, задел правой ногой за левую, споткнулся и уронил миску, расплескав зелёный карри по ковру.

Потом он будет вспоминать, как Калеб, не говоря ни слова, просто развернулся и ударил его тыльной стороной ладони, так что он упал, стукнувшись головой о покрытый ковролином пол.

Так, убирайся вон, Джуд,  услышал он голос Калеба ещё до того, как к нему вернулось зрение; Калеб даже не кричал.  Вон, я сейчас видеть тебя не могу.

И он пошёл вон, встав на ноги, шагая своей дурацкой чудовищной походкой, оставив Калеба убирать за ним.

На следующий день лицо у него расцветилось, кожа вокруг левого глаза окрасилась в невероятно прелестные оттенки: лиловые, янтарные, бутылочно-зелёные. К концу недели, когда он поехал на приём к Энди, щека у него стала мшистого цвета, глаз заплыл и почти не открывался, а верхняя губа вздулась, воспалилась и стала блестяще-красной.

Господи боже, Джуд,  сказал Энди, когда его увидел.  Пиздец какой, что случилось?

Теннис на инвалидных колясках,  ответил он и даже улыбнулся, он эту улыбку вчера вечером отрепетировал перед зеркалом, щеку подёргивало от боли. Он всё выяснил: где проходят матчи, как часто, сколько человек состоит в клубе. Он выдумал историю, которую рассказывал сначала себе, а затем и коллегам, до тех пор, пока она не стала правдоподобной и даже комичной: соперник, который играл ещё с колледжа, подаёт правой, он не успевает повернуться, шмяк — мяч ему в лицо.

Всё это он рассказал и Энди, и тот слушал его, качая головой.

Ну,  сказал он,  я, конечно, рад, что ты чем-то увлёкся. Но, чёрт, Джуд. Думаешь, это хорошая затея?

Ты сам мне всё время говоришь, чтобы я не перетруждал ноги,  напомнил он Энди.

Знаю, знаю,  сказал Энди,  но ты ведь и так плаваешь, может, этого хватит? И вообще, надо было тогда сразу идти ко мне.

Энди, это обычный синяк,  сказал он.

Это чертовски жуткий синяк. Чёрт, ну, Джуд.

Ладно, короче.  Он старался говорить беззаботно и даже чуть-чуть грубовато.  Мне нужно с тобой насчёт ног посоветоваться.

Советуйся.

Странные какие-то ощущения, я как будто ноги в бочки с цементом засунул. Я их не чувствую в пространстве — не могу их контролировать. Поднимаю одну ногу, а когда ставлю её на землю, то бедром-то чувствую, что поставил, но самой ноги не чувствую.

Ох, Джуд,  сказал Энди.  Значит, нервы у тебя повреждены.  Он вздохнул.  Хорошая новость — ну если не считать того, что у тебя это могло начаться гораздо раньше, — так вот, хорошая новость такая: это не навсегда. Плохая новость: я не могу тебе сказать, когда это закончится, начнётся ли это снова и когда. И ещё одна плохая новость: единственное, чем тут можно помочь — ну кроме как ждать, пока пройдёт, — так это обезболивающими, которые ты, как я знаю, принимать не хочешь.  Он помолчал.  Джуд, я знаю, тебе не нравится, как ты себя чувствуешь под обезболивающими, но теперь на рынке появились средства куда лучше тех, которые продавались, когда тебе было двадцать, да и даже тридцать. Может, попробуешь? Дай я хотя бы выпишу тебе что-нибудь простенькое для лица — тебе, наверное, дико больно?

Да не очень,  соврал он.

Но рецепт всё-таки взял.

И ноги не перетруждай,  сказал Энди, осмотрев его лицо.  Да с теннисом, ради бога, смотри не переусердствуй тоже.  И, когда он уже уходил, добавил:  И насчёт порезов мы с тобой тоже поговорим!

Потому что с тех пор, как они стали встречаться с Калебом, он стал чаще себя резать.

Вернувшись на Грин-стрит, он припарковался на въездной дорожке перед гаражом и как раз отпирал парадную дверь, когда услышал, что кто-то его зовёт, и увидел вылезающего из машины Калеба. Он был в инвалидном кресле и попытался быстро заехать в подъезд. Но Калеб оказался быстрее, он успел схватить закрывавшуюся дверь, и вот они вдвоём снова оказались одни в вестибюле.

Ты зря пришёл,  сказал он Калебу, на которого даже взглянуть не мог.

Джуд, послушай,  сказал Калеб.  Мне очень стыдно. Честно, очень. Мне просто… на работе такой кошмар творится, все ведут себя как распоследние мудаки… Я бы пораньше приехал, но я просто даже выбраться оттуда не мог… и вот, сорвался на тебя. Прости, пожалуйста. Он присел рядом с ним на корточки.  Джуд. Взгляни на меня.  Он вздохнул.  Пожалуйста, прости.  Он обхватил его лицо руками, развернул к себе.  Бедное твоё лицо, тихо сказал он.

Он до сих пор не совсем понимает, зачем тогда разрешил Калебу подняться в квартиру. Впрочем, если быть до конца честным, он чувствует, что удар Калеба был неминуем, что после этого ему в какой-то мере даже стало легче: он ждал какого-то наказания за свою самоуверенность, за то, что думал, будто ему дозволено то же, что и другим, и вот — наконец — он наказан. Так тебе и надо, повторял голос у него в голове. Так тебе и надо за то, что строил из себя невесть что, за то, что считал себя не хуже других. Он вспоминает, как Джей-Би боялся Джексона, и ему понятен этот страх, понятно, как один человек может полностью оказаться во власти другого и как то, что кажется плёвым делом — встать и уйти от них, — может быть непосильной задачей. К Калебу он чувствует то же, что когда-то чувствовал к брату Луке: он поспешил ему довериться, он возлагал на него столько надежд, он думал, что тот его спасёт. Но даже когда стало понятно — нет, они его не спасут, даже когда все надежды рухнули, он не сумел от них освободиться, не сумел уйти. И в том, что он прибился к Калебу, есть даже своего рода симметрия: они с ним как боль и больной, накренившаяся куча мусора и обнюхивающий её шакал. Они существуют только друг для друга — он не знал никого в жизни Калеба и ни с кем из своей жизни его не знакомил. Они оба знали, что делают что-то стыдное. Они оба связаны взаимным отвращением и неловкостью: Калеб терпит его тело, а он терпит омерзение Калеба.

Он всегда знал: захоти он найти себе пару — придётся чем-то поступиться. Он знает, что Калеб — лучшее, на что он может рассчитывать. По крайней мере, Калеб хотя бы не урод, хотя бы не садист. Он не делает с ним ничего такого, чего с ним не делали раньше, — об этом он напоминает себе снова и снова.

Как-то на выходных в конце сентября он поехал в Бриджехэмптон, у друга Калеба там дом, где Калеб обосновался до начала октября. Презентация «Ротко» прошла гладко, и Калеб слегка расслабился, даже стал поласковее. Ударил его всего раз, под дых, так что он отлетел на несколько шагов и чуть не упал, но и то потом сразу извинился. Но в остальном — ничего примечательного: по средам и четвергам Калеб проводит вечера на Грин-стрит, затем в пятницу уезжает на побережье. Он рано утром уходит на работу и остаётся там допоздна. После успеха с «Удавом и Бастардом» он надеялся на передышку, хотя бы коротенькую, но ничего не вышло — появился новый клиент, инвестиционную компанию обвиняли в мошенничестве с ценными бумагами, и даже теперь ему совестно из-за того, что в субботу он не на работе.

Но если не считать этого, суббота выдалась отличной, и они почти весь день проводят на свежем воздухе за работой. Вечером Калеб поджаривает на гриле стейки. Калеб готовит и напевает, и тогда он отрывается от работы, чтобы его послушать, и понимает, что они оба — счастливы, что хотя бы на миг все их противоречия — не более чем пыль, нечто непостоянное, невесомое. Они рано ложатся спать, Калеб не заставляет его заниматься сексом, и он крепко засыпает — впервые за много недель.

 

Рассказать друзьям
0 комментариевпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.