Views Comments Previous Next Search

Искусство«Я стала как будто преступницей»: Художница Марта Рослер об искусстве
и равноправии

О стереотипах, войнах и ведьмах

«Я стала как будто преступницей»: Художница Марта Рослер об искусстве
и равноправии — Искусство на Wonderzine

Интервью: Алиса Таёжная

В Москву на проект «Полевые исследования» и публичную лекцию в музее «Гараж» приехала художница Марта Рослер. Легенда современного искусства, чей феминистский перформанс «Семиотика кухни» попал во все учебники по культуре XX века. Больше сорока лет Марта занимается темами власти, милитаризма, женского опыта, социального неравенства, вовлечения и исключения людей из сообществ. Алиса Таёжная встретилась с Мартой в Москве, чтобы обсудить поп-феминизм, пацифизм и популистскую риторику.

«Я стала как будто преступницей»: Художница Марта Рослер об искусстве
и равноправии. Изображение № 1.

↑ Point and Shoot, 2008

 

Уроки рисования

Я чувствовала себя художницей с очень раннего возраста, потому что понимала, что никуда не вписываюсь. Выбор в те времена был невелик: ты или преступник, или художник. В случае художника было меньше вероятности умереть насильственной смертью. Я буквально руководствовалась такими мотивами. Сейчас я не могу представить такой образ мыслей, но в те времена я действительно считала именно так. Никто вокруг меня не занимался искусством. Я выросла в религиозной семье, где рисовала только моя тётя — маслом на холстах, и то в свободное от работы время. Она была женой мясника и писала картины по выходным. Рисовала я постоянно, меня за это даже выгоняли из класса — так я стала как будто бы преступницей уже в своём классе. Мои родители хотели, чтобы я была удобной для других — в первую очередь. И даже когда я увлекалась наукой, видели меня как секретаршу в юридической компании, которая позже сможет составить счастье какому-то мужчине. Брата они тем временем видели физиком-ядерщиком. 

Потом я выиграла пару стипендий на изучение искусства от Бруклинского музея — для меня как для уроженки Бруклина это было огромной удачей. Учёба была по соседству, я была ещё подростком. Но когда моя мама увидела, что я рисую обнажённую натуру на занятиях, она запретила мне учиться и отказалась оплачивать уроки и материалы. Слава богу, меня поддержал преподаватель — он пригласил меня заниматься с группой просто так в свободное время и не стал рассказывать об этом моей семье. Вместе с уроками рисования я начала заниматься фотографией. Тогда в американском искусстве был абстрактный период, но мы также делали базовые упражнения на рисование геометрических фигур, натюрмортов и человеческих тел. Что бы я ни делала, родители не показывали мои работы нашим родственникам и друзьям — для них было невообразимо публично обсуждать то, чем я занимаюсь. 

 

«Я стала как будто преступницей»: Художница Марта Рослер об искусстве
и равноправии. Изображение № 2.

↑ Makeup/Hands Up, 1967-72

«Я стала как будто преступницей»: Художница Марта Рослер об искусстве
и равноправии. Изображение № 3.

В шестнадцать лет у меня был диалог с женщиной-профессором, которую
я спрашивала «Когда женщины будут равноправными?»,
и она ответила так, что это потрясло мой мир: «Когда женщины сами решат быть равноправными»

 

В колледже мне совсем не хотелось заниматься искусством, а хотелось изучать настоящие вещи — например, естественные науки. Позже я всё-таки получила степень в искусстве, но моей первой серьёзной работой после колледжа была работа в издательском деле. Тогда женщины-интеллектуалки часто находили себя в книжном бизнесе. В тот момент художники вообще много работали с текстом — и в своих работах, и зарабатывая деньги. Зарабатывать искусством в тот момент было невозможно: у каждого из нас была своя дневная работа, которую мы совмещали с художественной практикой, — и никто не представлял, что художник может быть занят фултайм. Как много кто из молодых художников, я была довольно самоуверенна и считала, что никаких новых знаний в сфере искусства мне не нужно (вот уж совершенно неверная точка зрения!), и долгие годы была самоучкой.

Люди, которые имели для меня значение в молодости, были моими друзьями, а не наставниками. Я многому училась у моих друзей и непосредственного окружения: разговоры об искусстве с другими молодыми художниками питали меня несравнимо с опытом в колледже. И перед тем как поступить в университет, я присоединилась к движению за освобождение женщин — в тот момент это было самым логичным и самым важным шагом для меня. Феминизм и антивоенная агитация были очень связаны в те дни, и каждый человек с пацифистскими взглядами был знаком или увлекался феминистскими идеями — это был господствующий студенческий дискурс. Так в моей судьбе соединились две жизни: художественная, с вернисажами и дискуссиями об искусстве, и активистская, с политическими дебатами и практикой организации сообществ.

 

 

Женщины решают

Никаких честолюбивых мыслей у меня не было. Мне было достаточно коммуникаций внутри сообщества: мы ходили на публичные дискуссии, агитировали в жилых кварталах и проводили активную работу в школах, выступая против Вьетнамской войны. Работа с осознанностью была нашей ежедневной практикой, но политических амбиций у многих из нас не было — мы просто искренне верили в те ценности, которые проповедовали, и считали, что о них надо обязательно высказываться вслух. 

До этого периода всё, что я знала о женщинах, было, в общем, буржуазным феминизмом, феминизмом белых семей с живущими за городом обеспеченными домохозяйками. Ко мне и моим подругам эти домохозяйки не имели никакого отношения. Американский мир 60-х состоял не только из таких женщин — и всех этих людей я увидела собственными глазами, когда влилась в активистское движение. В шестнадцать лет у меня был диалог с женщиной-профессором, которую я спрашивала «Когда женщины будут равноправными?», и она ответила так, что это потрясло мой мир: «Когда женщины сами решат быть равноправными». Тогда я впервые задумалась, что равенство — это задача и борьба женщин, которым не стоит ждать избавления со стороны. Я читала студенческие публикации первокурсниц и второкурсниц, листовки сестринств и получила своё полноценное взрослое образование по теме именно так — впрочем, как и многие мои современницы.

 

«Я стала как будто преступницей»: Художница Марта Рослер об искусстве
и равноправии. Изображение № 4.

↑ Cleaning the Drapes, 1967-72

 

Девочки, сосущие палец

Стоит сказать, что наша артистическая жизнь с друзьями вообще не предполагала какого-то вознаграждения от общества. Мы были во многом маргиналами и не ждали ни признания, ни поддержки от обывателей. Никто не уважал живопись и тем более поэзию — это был прямой путь к несчастью, непризнанности и вечной безработице. Да и годы спустя мой друг говорил, что стихи — единственный вид искусства, на который точно никогда не получится прожить. 

Работа редактором очень подкрепляла меня в феминистских взглядах. Это была полезная работа, которую делали в основном женщины: женщины тогда были и на руководящих должностях в издательском деле, что для того времени было не очень свойственно. Окружавшие меня женщины были непростыми, но они уважали мои старания и знания — и я бы сделала карьеру очень быстро, если бы это было моим искренним желанием. Я сразу убедилась в талантах женщин вокруг меня, а жизнь подбрасывала всё больше доказательств того, что мужчинам по праву рождения положен более высокий статус — и это подтверждалась в большинстве компаний, в религиозных сообществах. И самое печальное — даже в авангарде. Меня поражало то, что движение битников — вроде бы самое смелое и радикальное в Штатах моей юности — было построено вокруг мужских фигур. Помню, как обожаемый мной фотограф Роберт Фрэнк снял документальный фильм о движении битников «Pull My Daisy» — и в нём все женщины тихо сидели по углам и слушали великих современных поэтов. Такие неприятные открытия меня удивляли.

Но мои друзья, пары, которые я знала, ничем не напоминали эти стереотипные союзы, где жена находилась в тени мужа. Люди из моей реальности давали мне очень много вдохновения для роста. Я тогда начала задумываться о женщинах в сексе, о том, как столетиями подавлялось и игнорировалось женское удовольствие, как женщину делали виноватой и если она делала аборт, и если оставляла себе ребёнка, не будучи замужем. Особенно меня расстраивало, что многие писатели, на которых были обращены взгляды англоязычного мира — от Генри Миллера до Дэвида Герберта Лоуренса, — были женоненавистниками. И читая книги Гертруды Стайн, ты рано или поздно выбирала сторону. Но самым диким явлением, которое рождало моментальную реакцию феминистки, была реклама в публичном пространстве и объективация женщин в ней. Передо мной до сих пор взрослые женщины, которых изображали девочками, сидящими в углу и сосущими палец. Моя художественная практика 70-х была связана с развенчанием этих унизительных рекламных стереотипов.

 

 

Правый поворот

Для меня всё, что происходит в США в последнее время, — это попытка консерваторов снова получить контроль над женщинами: их свобода выбора многим не даёт покоя. Консервативные изменения инициированы христианскими комьюнити, которые полностью исказили послания христианства: это была религия против угнетения слабых и уязвимых, но теперь она паразитирует на этом угнетении. Сейчас христианство в своей институциональной форме — это маскулинное сообщество с инструментами давления, которое внушает женщинам, что им полагается делать и чувствовать. И для многих людей, которые никак не могут повлиять на решения собственной жизни, возможность решить за других, иметь им детей и вступать ли в брак, — шанс укрепить собственную власть и получить какой-то контроль над ситуацией. 

Думаю, в США количество религиозных людей сильно выше, чем в России. Но на общественное мнение влияют и мигранты, многие из которых продолжают придерживаться патриархальных позиций, приехав из родных стран и имея все положенные привилегии. Вы знаете, что большинство русскоязычных иммигрантов в Америке поддерживают Трампа. К ним присоединяются многие люди из Мексики или Восточной Европы.

 

«Я стала как будто преступницей»: Художница Марта Рослер об искусстве
и равноправии. Изображение № 5.

↑ Boys’ Room, 1967-72

«Я стала как будто преступницей»: Художница Марта Рослер об искусстве
и равноправии. Изображение № 6.

Меня расстраивало,
что многие писатели,
на которых были обращены взгляды англоязычного мира — от Генри Миллера
до Дэвида Герберта Лоуренса, — были женоненавистниками.
И читая книги Гертруды Стайн, ты рано или поздно выбирала сторону

 

Помню, как я спонсировала одну из художниц из Средней Азии, которая приехала в Америку и сразу же поделилась своими наблюдениями: ей показалось, что афроамериканцы ленивые и расслабленные, как про них и шутят в стереотипах. Люди, которые смотрят на ситуацию несколько минут, чаще всего торопятся с суждениями. Тогда меня это насмешило, сейчас я встречаю такой подход повсеместно. Кажется, двадцатый век мало чему нас научил: мы до сих пор не понимаем, что ненависть к какой-то группе людей выходит боком не только этим людям, но и в первую очередь тебе.

Что-то похожее я почувствовала и в Польше, где ещё несколько лет назад была независимая и свободная сцена, а теперь в выставки и театральные постановки вмешивается церковь. Польская католическая церковь стала очень значительным агентом влияния на местной сцене, которая борется с современными художниками, инициирует закрытие площадок и устраивает провокации. И то, что на Джудит Батлер пытались напасть те же католики в Латинской Америке, — показатель того, что церковь явно усиливается и пытается контролировать гендерную политику. 

 

 

Тотальность войны 

Первый раз я была здесь в начале 90-х, и тогда страна находилась в состоянии гуманитарной катастрофы. Я видела практически детей в военных шинелях, которые зябли и маршировали по городу. Видела пенсионеров, продававших личные вещи, чтобы купить еду. Своими глазами смотрела на дикую рекламу в городе, где женщины преподносились как товар, и читала признания школьниц, которые мечтали работать в Москве проститутками, — что означает только то, что других возможностей в жизни они себе тогда не представляли. С тех пор средний класс заметно вырос, а люди в Москве выглядят как люди в Штатах или в Китае — все одеваются и ведут себя в публичном пространстве примерно одинаково. Я очень хорошо помню иммиграционные волны в Бруклине, когда в польский район приезжали семьи из Восточной Европы с мужчинами в мешковатых свитерах и женщинах в люрексовых пуловерах — и они прогуливались по главной улице по выходным взад и вперёд. Эти контрасты совершенно смылись, и мы стали всё больше похожи друг на друга. Прогрессивные институции капитализма можно найти в любом городе мира, и, конечно, многие перемены связаны с потреблением. Женщины — крупнейший рынок, который нужно принимать во внимание, если ты хочешь, чтобы твой бизнес состоялся. 

Я не могу не говорить о милитаризме, как гражданка империи, которая систематически устраивает войны. Есть много стран, активно участвующих в войнах за своими пределами (и Россия в их числе), но очень важный фактор в ситуации народного единения — это тотальность войны. Одной из главных сил антивоенного движения во время Вьетнамской войны был всеобщий призыв: война коснулась каждой семьи и нам было проще услышать друг друга. Когда же армия пополняется бедными мальчиками из депрессивных регионов, большинство населения себя с ними не ассоциирует и никакой проблемы в таких войнах не видит. Я отлично помню, как во время поездки в Нигерию говорила с жителями столицы, которые и знать не знали, что происходит у их северных границ. Также для протестов 60-х была характерна другая демография: количество людей моложе 25 было равно всем остальным взрослым — невообразимое теперь соотношение для западных стран. Отсюда и поворот в политике. 

 

«Я стала как будто преступницей»: Художница Марта Рослер об искусстве
и равноправии. Изображение № 7.

↑ First Lady (Pat Nixon), 1967-72

 

Фальсификация феминизма

Последние 10-15 лет меня настораживает нетерпимость и педантичность в академии по теме гендерных исследований, когда активистскую работу моего поколения пытаются впихнуть в какие-то неправдоподобные рамки. Многие разделения по эпохам и географии ошибочны и переписывают историю реального движения — и люди гораздо моложе меня рассуждают о феминизме стран третьего мира, первой и второй волнах феминизма, повестках разных десятилетий, невключении трансгендеров в феминистское движение. Я знаю людей в возрасте тридцати лет, которые рассуждают о моём времени как очевидцы, копируя одни и те же параграфы из одних и тех же учебников. Но постойте — на тех демонстрациях была я, а не они! Когда началась эта фальсификация? 

Сводить какую-то волну феминизма к паре доминирующих тем было бы совершенно неправильно: гендерная идентичность и репродуктивное право всегда обсуждались вместе с десятками других тем — от репрезентации женщин в культуре до борьбы с дискриминацией. Очень часто новое поколение феминисток смывает достижения предыдущих поколений — одна моя подруга много лет назад сказала мне, что мы убиваем наших матерей. Это хронологическое противостояние очень часто искусственно и надуманно, потому что мы все боремся за одни и те же вещи на протяжении вот уже ста лет. Для достижения общих целей бессмысленно делить женщин по цвету кожи, исключать трансгендеров из движения или членить феминисток на лесбиянок и гетеросексуалок. К разнообразию трудно привыкнуть, но я прекрасно понимаю многих молодых девушек, только уехавших из родительского дома, которые строят свои первые гомосексуальные отношения, — им нужно время, чтобы они привыкли к новым себе. 

 

 

Своя битва

Я не думаю, что просто спорить со всеми оппонентами — это продуктивно. Правильнее было бы выбирать именно свою битву. Я не обращаю внимания на огромное количество голословных и глупых утверждений в медиа, у меня просто нет времени и сил реагировать. Но если спор касается меня и моей аудитории, где у меня есть какой-то вес, где ко мне прислушиваются другие люди, конечно же, тут надо действовать. Мнение людей легко изменить, если у вас властный паритет или вы в большинстве. Когда я сталкиваюсь с сексизмом в преподавательской и просветительской работе, я очень твёрдо заявляю о своих взглядах и стараюсь воздействовать на оппонента здесь и сейчас. Часто такие ситуации очень полезны в педагогическом смысле: показать, как построено суждение, почему всегда нужны аргументы и чем знания отличаются от стереотипов. Но распыляться на всех, с кем я не согласна, я просто не найду в себе силы.

И ещё мне кажется, что дело не в аргументах и перевоспитании — говорить можно что угодно, но твой оппонент вернётся в свою реальность, где у него по-прежнему нет никакого влияния над ситуацией. Поэтому я занимаюсь искусством соучастия. Поэтому я верю, что люди меняют мнение, когда получают новые свободы и права в рамках собственных жизней. Когда привилегированные люди учат бедных и угнетённых, как им жить, ничего хорошего из этого не выходит. Альтернативный взгляд появляется, когда меняется реальность: когда у людей появляются новые работы, новые связи и новые сообщества. Иначе это дискуссии ни о чём. И в наших силах менять именно это.

 

«Я стала как будто преступницей»: Художница Марта Рослер об искусстве
и равноправии. Изображение № 8.

↑ Balloons, 1967-72

«Я стала как будто преступницей»: Художница Марта Рослер об искусстве
и равноправии. Изображение № 9.

Я занимаюсь искусством соучастия. Я верю, что люди меняют мнение, когда получают новые свободы
и права в рамках собственных жизней.
Когда привилегированные люди учат бедных
и угнетённых, как им жить, ничего хорошего из этого не выходит

 

Я давно говорю, что феминизм — это движение молодых женщин. И как только новое поколение выдыхается, движение тоже выдыхается. По моим наблюдениям, феминизм был фактически мёртв долгие годы, пока не появилось новое поколение девушек с другой повесткой. Они говорят об отношениях со своим телом, о сексуальности, о репродуктивном давлении и профессиональном равноправии, о включении в движение других рас и национальностей. Я рада, что сейчас у феминизма много положительных коннотаций. Я помню момент, когда обыватели считали феминизмом возможность вызывающе одеться и быть сексуально раскрепощённой. Поп-звёзды и сейчас не носят на сцене примерно ничего — и это никак не решает проблему объективации. Но есть и другой важный момент: когда твоя ролевая модель, на которую ориентируешься ты, человек с ограниченным доступом к образованию и информации, начинает употреблять правильные слова к месту и распространяет идеи, за которыми что-то стоит.

Благодаря многим людям в поп-культуре феминизм перестали демонизировать и помещать в гетто как маргинальную идею. И с этой точки зрения чем больше людей узнают о движении за права женщин, пусть и от Бейонсе, тем лучше для всех нас. Именно это произошло и с социализмом — внезапно новое поколение стало сторонниками Берни Сандерса, тогда как раньше слово «социализм» было ругательным и использовалось только в ЦРУ и пропаганде. Мне нравится, что Берни — человек из моего района — популяризовал такую непопулярную прежде идею в американской среде. Мы также перестали, называя женщину феминисткой, подразумевать, что она ведьма или стерва. И это уже лучше чем ничего.

Фотографии: The Metropolitan Museum of Art, MoMA, Mitchell-Innes & Nash

 

Рассказать друзьям
4 комментарияпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.